Воспоминания Маргариты Ивановны Лагуновой   
(из письма М.И. Лагуновой – М.А. Полётовой, август 2006 г.)

    Первое яркое впечатление о Рубцове я получила, прочтя его домашнее сочинение на тему   
«Мой родной край», которое писали все группы 1-го курса. Рубцов сдал толстую тетрадку (24   
листа). Сочинение было замечательное! Казалось, что он писал с радостью, с удовольствием,   
как будто он ждал этой темы, чтобы рассказать нам о своём родном крае.   
    И всё не случайно: это стало темой всего его творчества, всей жизни.   
    В тетради было много рисунков – по полстраницы, цветными карандашами – в основном   
пейзажи: река, деревья на берегу, дорога в лесу, домики на холме, деревенская улица,   
дорога с горы – всё с настроением, очень красиво.   
    И что ещё обращало внимание – в сочинении никаких ошибок, твёрдый сложившийся почерк.   
    Рубцов был постарше многих в группе (хотя были студенты и старше его, после армии) и   
уже прошёл нелёгкую школу жизни. Одна работа помощником кочегара на судне чего стоила! Он   
был уже сложившейся личностью, самодостаточной, имел определённые взгляды на разные вещи.   
Не был он «тихим, скромным мальчиком», как писал о нём кто-то из поэтов. Это была живая   
душа, живые глаза, несколько ироничный взгляд на вещи и всё вокруг. Ему была присуща, я бы   
сказала, добродушная ирония. Она проявлялась по разным поводам. Это могли быть замечания о   
соучениках или по теме урока, или, как тогда было принято, – на политинформации, или в   
беседах в общежитии.   
    Как пример из того, что запомнилось. На уроке литературы я зачитываю отрывок, в   
котором автор описывает лица людей. Трудно вспомнить точно, но приблизительно так: «Среди   
гуляющих встречались и такие лица, и сякие, и другие, и даже такие крохотные, что их можно   
было спрятать в дамский ридикюль». Рубцов замечает: «Ну, если в такой ридикюль, как у Вас,   
Маргарита Ивановна, то это ещё ничего». А на столе лежал мой большой «ридикюль» зеленой   
кожи, который, когда был раскрыт, напоминал пасть крокодила. Всем весело. Было   
действительно смешно. Ироничность была его чертой. Я думаю, она помогала ему соотнести его   
внутреннее миросознание с трудной, противоречивой действительностью. Он будто проверял   
иронией, так ли это, как предлагается думать, делать и т. д. И позднее в его творчестве,   
особенно в ранних стихах, это чувствуется. Как будто он решает: действительно ли это   
настоящие стихи – то, что он делает. А ирония – это свойство и народной поэзии, сказок… А   
у Пушкина?! То есть, как известно – признак ума.   
    В аудитории Рубцов чувствовал себя довольно свободно, сидел обычно на последней парте.   
    По моим предметам к нему претензий не было. По другим было по-разному.   
    Помнится такой случай. Я пришла в аудиторию на перемене. Группа была как   
растревоженный улей. Оказалось, что преподаватель очень резко отозвался по чьему-то   
поводу, не ожидая, видимо, отпора. Возник конфликт. Возможно, это был тот случай, как   
вспоминают, когда Рубцов бросил в преподавателя тряпку. Я никогда не видела Рубцова ни   
дерзким, ни грубым. Такое могло стать возможным, только если его сильно задели. Молчать он   
бы не стал. Мне сейчас трудно припомнить всё точно, но что запомнилось: уходя, этот   
преподаватель забыл на столе свою тетрадь, на обложке которой стояло – 1936 год. Это ещё   
больше подогрело ситуацию: от учащихся требовали строго, а преподаватель пользуется такими   
старыми конспектами.   
    Уже тогда было ясно, что Рубцов обладает недюжинным творческим даром. Он писал стихи в   
стенгазеты по разным поводам, насколько помню – весна, Новый год – и, по-моему, рисовал.   
Однажды на Новый год написал нам с Людмилой Михайловной Хрисановой, с которой мы в один   
год приехали в техникум, дружили и жили в одной комнате, весёлое, праздничное поздравление   
– странички полторы стихами. Очень жаль, что не сохранилось.   
    Не знаю, были ли тогда уже написаны какие-либо стихи Рубцова, которые потом вошли в   
его сборники. Думается, он ещё не был уверен в том, что то, что он пишет, – это серьёзно;   
что это – уже хорошие стихи.   
    В его литературных способностях никто не сомневался. Но я была убеждена, что для жизни   
необходима профессия, и пыталась внушить это Рубцову. Позднее, в очень трудный период его   
жизни, он и сам сожалел, что у него «нет специальности», как он писал одному из своих   
адресатов. А, вообще-то, сложилось всё так, как должно было сложиться у большого поэта. Не   
смог бы он работать маркшейдером.   
    Уход Рубцова из техникума был для меня неожиданным и, должна сказать, огорчительным.   
    Я вернулась с зимних каникул из Ленинграда. В группе меня предупредили, что собираются   
все вместе сфотографироваться, поскольку один из мальчиков уходит в армию (на фотографии   
он острижен). Все собрались. Я спрашиваю: а где Рубцов? Мне отвечают: а он уезжает. Как   
уезжает? Уезжает. Я ещё не знала о решении педсовета. Хотела поговорить с Рубцовым, была в   
общежитии, но разговора не получилось, он был очень замкнут. Видимо, к тому времени он уже   
решил, что продолжать учёбу нет смысла. Его тоже ждала армия, вернее – флот. Так что моя   
идея о необходимости профессии не возымела действия.   
    После этого Рубцова я уже больше не видела. Переписки тоже не было. Было только его   
единственное письмо, наверное, из Приютина, он был там у родственников. Писал (конкретно   
мне трудно припомнить) что-то об очень тяжёлых настроениях, ждал повестку из военкомата.   
Вскоре его должны были призвать.   
    Предлагаю моим читателям продолжение письма М.И. Лагуновой.


письмо М.И. Лагуновой стр.5

письмо М.И. Лагуновой стр.6


Учительница черчения Раиса Ивановна

    Не буду рассказывать, как мы нашли учительницу черчения из Кировского   
горно-химического техникума. Сначала был с ней разговор по телефону. Голос бодрый, ясный.   
Адрес нашего музея записала быстро. Точно явилась в назначенное время. Но мы с дочкой,   
Ольгой Николаевной, ахнули, когда увидели эту пожилую женщину, с трудом идущую по нашей   
лестнице на второй этаж и опирающуюся на две палки. Никаких претензий к нам не было, хотя   
мы очень сожалели о том, что не знали об этом. Усадили её за стол, напоили чаем,   
накормили…   
    Нас очень интересовал Н. Рубцов. Помнила ли она его?   
    И вдруг мы услышали такое, что не задали ей ни одного вопроса, а только молчали и   
слушали, слушали…   
    Она его не просто не любила, а даже презирала. За что же? Вот её рассказ:   
    «Рубцова плохо помню. Чертежей его не помню. Но черчение ему могла преподавать только   
я, других учителей по черчению не было. Мне помогла его вспомнить классная руководитель   
Рубцова – Маргарита Ивановна Лагунова. Мы с ней перезваниваемся (Маргарита Ивановна живет   
в Ростове-на-Дону. – М.П.). Один или два раза вспомнила его сидящим в большом чертёжном   
зале, справа в углу у окна (столы были не заняты). Сидел как посторонний человек,   
развалившись. Круглый живот выпирал. Одет был в общипанный, оборванный коричневый пиджак.   
У всех учащихся ручки маленькие, а у него руки – о-го-го! Я даже подумала, что он не   
учащийся, а просто какой-то проверяющий урок.   
    Я с ним не разговаривала. Он тоже сидел молча. Как-то Женя Семёнова, преподаватель   
сопромата, выписывавшая журнал «Роман-газету», приходит в учительскую и хохочет: «Раиса!   
Про тебя стихи написал в «Роман-газете» твой ученик Рубцов». Прошло уже пятьдесят лет, и   
я, конечно, их не запомнила, но что-то вроде того:   
    «Сижу, смотрю в окно, училка что-то там бормочет у доски…» Конечно, я бормочу.   
Преподавать-то мне надо! Так что кроме неприятности, я от этого Рубцова ничего не имела».

    Тут я должна, дорогие читатели, остановиться и напомнить вам, какой необыкновенный был   
в жизни наш поэт. Ведь когда он писал: «И древностью повеет вдруг из дола!.. И вдруг   
картины грозного раздора я в этот миг увижу наяву» –он не просто сочинял эти стихи, он сам   
жил в этой древности и не только видел эти картины, а был сам участником этих событий.   
Или: «И с дерева с лёгким свистом слетает прохладный лист». Поэт слышит полёт листа и   
ощущает, что он прохладный. Природа дала ему нечто большее, чем простому человеку. Всё,   
что он видел, слышал, всё, что окружало его, – тут же рифмовалось в его голове,   
обрабатывалось и запоминалось. А о юморе и остром слове его знали все учащиеся и учителя,   
которые даже боялись его острых слов. И это не зависело от него. Таким сделала его   
природа.   
    Он поэтизировал любые события. Ежедневные обыденные события превращались у него в   
стихи. Он существовал только в поэзии.   
    И смотря в окно на уроке черчения, он уже рифмовал всё, что происходило вокруг него. А   
руки у него после работы на РТ-20 помощником кочегара, возможно, и были «о-го-го!»…   
    Выслушав Раису Ивановну, мы провели её в музей, усадили там на стул, рассказали   
биографию Рубцова. А потом я с таким увлечением и любовью стала читать ей стихи поэта, что   
неожиданно для нас, восхитившись необыкновенными, впервые услышанными  его стихами, поняв   
их и поняв самого Рубцова, Раиса Ивановна приняла его в своё сердце, как человека и   
одинокого бездомного мальчика, – и сразу переменилась. Забыла всё, чем он её обидел, стала   
просить нас приехать к ней домой, чтобы подарить музею все фотографии её учащихся,   
выпускников Кировского техникума.   
    Оля ездила к ней на квартиру, много ещё что записала о жизни техникума, узнала, что   
работала в техникуме Раиса Ивановна 8 лет – сделала два выпуска учащихся. Из этих   
голодных, худеньких семиклассников, приехавших учиться, вышли такие большие учёные, что   
Раиса Ивановна гордится ими.   
    А творчество Рубцова она так полюбила, что теперь жить не может без его книги стихов,   
которую привезла ей в подарок Оля.

Разговор по телефону с Екатеринбургом

    Лиля Алексеевна Перекрест преподавала минералогию в Кировском горно-химическом   
техникуме. В настоящее время живёт в Екатеринбурге. Очень хорошо помнит не только   
Н. Рубцова, но и всех семиклассников, приехавших учиться в техникум. Такие маленькие,   
худенькие по сравнению с уже повзрослевшим, высоким, умным её учеником – Колей Рубцовым.   
    Некоторые из этих малышей стали кандидатами, докторами наук, профессорами и даже   
академиками.   
    Она их всех так запомнила, что спроси её, кто где сидел за партой – спокойно рассадила   
бы всех правильно. Помнит до сих пор, кто что из себя представлял.   
    А о Коле Рубцове она может рассказать более подробно. «Взрослый, по сравнению с этими   
малышами, уже поработавший помощником кочегара на траулере, ловившем треску в Баренцевом   
море. В техникуме обратила внимание на его глаза – весёлые, умные, любознательные. Всегда   
улыбчивый. Шапка набекрень. Бушлат нараспашку. Я называла его «мятущаяся душа», т. е.   
человек, вечно ищущий что-то.   
    С ним было легко. Предметом моим он очень интересовался и хорошо его знал. Экзамен он   
сдал на пятёрку. О том, что писал стихи, я не знала.   
    Когда с годами появились в журналах его первые стихи, мне показалось, что они очень   
похожи на стихи Есенина. Стихи мне очень понравились. Я горжусь тем, что была с ним   
знакома и очень сожалею о его ранней гибели».

«Рубцов плюс Таня…»

    Николай Никифорович Шантаренков часто заходит в наш музей. Рассматривая фотографию   
Коли Рубцова, стоящего среди сокурсников в форменной шинели Кировского техникума, он   
сообщил нам, что «слева от будущего поэта стою я». Затем поимённо назвал остальных: «Вася   
Голычин, ему ещё форму не успели сшить, Кеша Гаманцев, Сергей Полуэктов и впереди Владимир   
Миронов. Слава Малков (выглядывает)». Мы удивились памяти Николая Никифоровича.   
    Однажды он встретился в музее с другом Рубцова – Чечётиным Анатолием Ивановичем.   
    В это время мы демонстрировали нашим слушателям коричневую шляпу, приобретённую для   
музея Н. Рубцова, в которой он навещал в Ораниенбауме свою молодую жену Генриетту   
Михайловну (см. рассказ «Два стихотворения»). И оба друга Рубцова узнали эту шляпу и   
подтвердили, что именно её Рубцов в те годы носил.   
    Нам очень хотелось получить для музея подлинный рассказ (да ещё в двух экземплярах)   
Николая Никифоровича, написанный его рукой об отношении Коли Рубцова к Тане Агафоновой,   
его юношеской любви.   
    Этот рассказ он написал под заголовком «Рубцов плюс Таня…»

Рассказ Шантаренкова стр.1

Рассказ Шантаренкова стр.2

Рассказ Шантаренкова стр.3

Рассказ Шантаренкова стр.4

Второй экземпляр рассказа мы подарили нашим друзьям в музей Рубцова, в школу № 1 села   
Шуйского Междуреченского района Вологодской области. В то время мы, помогая этому музею,   
дарили много экспонатов, связанных с биографией Рубцова.   
    Как же обрадовались учителя и учащиеся нашему подарку ещё и потому, что именно в этой   
школе когда-то преподавала литературу и русский язык Татьяна Ивановна Решетова, в   
девичестве Агафонова.

Рубцов в Ташкенте

    В газете «Русский Север» 23 мая 2007 г. была опубликована статья Николая   
Красильникова, в которой он приводит рассказ узбекского писателя и поэта Сайяра   
(Сайярпулата Файзуллаева) о ташкентской эпопее Николая Рубцова. Эта статья была названа   
строчкой «Жизнь меня по Северу носила и по рынкам знойного Чор-су!» из стихотворения   
Рубцова «Желание» (1960 г.).

    «Возле железнодорожного вокзала в районе ветхих построек, где с начала века обитали   
русские (в основном беженцы из Поволжья), на улице Сарыкульская дом 12, снимал угол у   
полуглухого старика дяди Кости, сильно пьющего, но по натуре доброго и отзывчивого,   
приятель Сайяра – Ахмад.   
    Как-то в очередной приезд к Ахмаду Сайяр увидел в тесном дворике дяди Кости   
незнакомого русского паренька. Он сидел на табуретке за колченогим столиком и с аппетитом   
уплетал деревянной ложкой какое-то варево из миски. Лицо у него было узкое, востроносое,   
глаза маленькие, диковатые. Или мне так показалось спервоначала? На мое приветствие он   
сухо кивнул головой и буквально выскользнул в калитку. Дядя Костя сказал, что неделю назад   
он привёл паренька с вокзала. «Смотрю, бедолага лежит на скамейке. Жарища! Того и гляди,   
солнечный удар хватит. Пожалел, растолкал я его, привёл домой. А мой приятель Ахмад   
сказал, что новый постоялец какой-то странный – мало разговаривает, неохотно идёт на   
контакт».   
    Только на четвёртое посещение Сайяру удалось разговорить паренька. Звали его Колей   
Рубцовым. Приехал он из Москвы. А вообще-то жил он на далёкой Вологодчине. Добирался до   
Ташкента на почтовом поезде трое или четверо суток. Под Оренбургом у него украли баульчик   
с рубашкой и какой-то едой. Хорошо, что документы были с собой.   
    Сердобольные соседи по вагону, узнав о пропаже, делились с Николаем своими припасами.   
Спасибо дяде Косте, если бы не этот добряк, как бы сложилась судьба Рубцова в чужом   
городе. «Что ты думаешь здесь делать?» – спросил Сайяр Колю. «Поживу, осмотрюсь, – ответил   
он. Может, «в ремеслуху» поступлю. Или пойду куда-нибудь на работу».   
    А в другой раз, когда Сайяр показал опубликованное в местной молодёжной газете своё   
стихотворение, Коля проявил к нему заметный интерес. Он признался, что тоже «кропает»   
стихи. Сайяр попросил прочитать что-нибудь. Коля охотно прочитал. Не помнил о чём, но   
стихи ему понравились своей мелодичностью и душевностью.   
    Сайяр предложил показать их в редакцию русской газеты. Коля подумал и отказался. «Не   
могу, – сказал он. – стихи у меня пока в голове… Вот перепишу их на бумагу, тогда может   
быть…»   
    А когда я уходил, Коля, смущаясь, обратился ко мне: «Сайяр, мне как-то непривычно   
произносить твоё имя, можно я буду называть тебя по-русски Саша?..» «Называй, – улыбнулся   
я, – так меня называют русские ребята нашей махалли (квартала)».   
    Недели через две Коля сам попросил: «Сашок, я переписал стихи… Давай покажем их в   
редакции».   
    В редакции приняли хорошо, но, прочитав стихи, сказали: «Стихи хорошие… Но понимаете,   
в них много грусти, пессимизма. А нам нужны произведения о комсомоле, о строителях   
голодной степи, о хлопкоробах… Если вы напишете стихи на эти темы, приносите, мы с   
удовольствием их опубликуем».   
    – Нет, я не пишу таких стихов, – ответил Николай и покраснел.   
    – У вас должно хорошо получиться! Подумайте над моим предложением…   
    – А что тут думать! – махнул рукой поэт, хлопнул громко дверью.   
    – Я знал, я чувствовал, что ответ будет именно такой, – разоткровенничался Коля. Но я   
всё равно буду писать только то, что меня волнует.   
    Когда дядя Костя был не в духе или пьян, он выгонял Колю из своей хибары.   
    Коля ночевал на вокзале или на скамейке в парке. Там заставала его милиция, прогоняла.   
Хорошо ещё не забирали в отделение. Наутро дядя Костя, одумавшись, бежал искать Колю.   
Приводил его опять домой.   
    Однажды Коля с Ахматом грузили дыни на базаре Чор-су (в старинной части Ташкента) –   
русский перевод «четыре родника». Базар удивил и покорил своим изобилием и запахами Колю.   
Работа оказалась очень тяжёлой. Два дня Коля отлёживался – болела спина.   
    В середине августа Сайяр поехал навестить Ахмата и узнал от дядя Кости, что Коля уехал   
домой: «Я дал ему на дорогу деньжат. Хороший он хлопчик, помогал мне по хозяйству, как сын   
родной, вот только бедовый. Похоже, пропадёт зазря…»   
    В начале 60-х Сайяр поступил в Литературный институт имени Горького. Уже учился на   
старших курсах, когда увидел знакомое лицо. Долго вспоминал. «Помнишь дядю Костю, Ахмата,   
Чор-су?» Коля встряхнулся, глаза его просветлели: «Саша!» – он обнял меня и потянул в одну   
из комнат, где во всю пировали молодые люди. Увы, только по душам разговора у нас тогда не   
получилось. Может быть, потому, что воспоминания всё-таки были не из самых приятных…»   
    Поэтому и родилось у поэта вот такое стихотворение:

                               Да, умру я!

                               Да, умру я!   
                               И что ж такого?   
                               Хоть сейчас из нагана   
                                              в лоб!   
                               Может быть,   
                               гробовщик толковый   
                               смастерит мне   
                                      хороший гроб…   
                               А на что мне   
                               хороший гроб-то?   
                               Зарывайте меня хоть   
                                           как!   
                               Жалкий след мой   
                               будет затоптан   
                               башмаками других   
                                   бродяг.   
                               И останется всё,   
                               как было –   
                               на Земле,   
                               не для всех родной...   
                               Будет так же   
                               светить Светило   
                               на заплёванный шар   
                                             земной!..


                                             Ташкент, 1954   
                                             Сб. «Волны и скалы»

Рубцов в Бабаево

    Талантливый школьный учитель литературы, с 33-летним стажем работы, заслуженный   
учитель России, Федор Дмитриевич Кучмай собирал сведения о Н. Рубцове к его юбилею, так   
как знал, что в 60-х годах поэт не раз приезжал в Бабаево и работал там. Со своими   
учениками учитель открыл музей Николая Рубцова.   
    Пытливо изучая даты пребывания поэта в городе, он собирал сведения о людях,   
встречавшихся или работавших с Рубцовым. У нас завязалась с учителем переписка и даже   
состоялся телефонный разговор. Я послала в Бабаево свои материалы и свою книгу о Рубцове,   
а в ответ получила воспоминания людей, знавших поэта или работавших с ним. Вот что стало   
известно из письма бывшего литературного работника районной газеты «Ленинский путь», а   
затем заместителя редактора этой газеты Валентина Ивановича Лукошникова. Он отмечает   
открытость, деликатность, незащищённость поэта и приводит вот такой пример: у сотрудников   
редакции уже давно были ручки-самописки, а когда пришёл Николай Михайлович, стали искать   
ему перьевую ручку, перья и чернила, которых у него не было. Не было их и в редакции.   
Валентин Иванович пишет: «Душа поэта была чиста, как душа младенца, жил он только поэзией.   
Презирал материальное благополучие, презирал людей, которые

                – как зверь в часы охоты…   
                Так устремлён в одни свои заботы,   
                Что он толкает братьев и сестёр?

    Работал настолько напряжённо, что временами никого не слышал и не видел. Иногда   
Николай, уперев локти в стол, замирал, устремив взор в одну точку. Проходило пять, десять,   
пятнадцать минут – никакого движения. Только по теням, пробежавшим по смуглому лицу, можно   
было понять, какая титаническая работа происходит у него в мозгу. В это время для него   
ничего не существовало вокруг – он был где-то далеко-далеко. В такие моменты мне было не   
по себе. Тихонько, осторожно, чтобы не спугнуть «звон», интересуюсь: «Николай, у тебя всё   
в порядке?» Как бы очнувшись, вернувшись из небытия, Николай виновато отвечает: «Всё в   
порядке, Валентин, извини, задумался». Как правило, после этого он вставал из-за стола,   
выходил в прихожую (курилку) и долго курил. Курил много. Мне, не бравшему папироски в рот,   
это не нравилось. Коля чувствовал это и никогда не курил в помещении, где работали   
сотрудники. Он стеснялся в самой малости навредить людям. Его тонкая натура не позволяла   
ему быть в тягость окружающим. Сам же поэт испытывал постоянно и материальные и моральные   
и в том числе творческие тяготы».   
    Поэту не хватало времени, чтобы закончить свою работу, и он попросил Лукошникова   
поговорить с главным редактором газеты, чтобы тот разрешил остаться до позднего вечера, –   
и как же он радовался и благодарил, когда разрешили. Именно в Бабаеве заканчивал свой   
знаменитый труд «Звезда полей». В 1965 и 1967 годах в газете «Ленинский путь» было   
опубликовано много стихов Рубцова: «Отправляясь в дорогу» («Хлеб»), «Таковы на Руси леса»   
(«Сапоги мои скрип да скрип»), «Хозяйка» («Русский огонёк»), «Родная деревня», «В родных   
местах» («И влагой веяли пруды…»), «Море» («Морской простор необычаен, и с ураганною   
тоской …»), «Шумит Катунь», «Ворона», «Медведь».   
    Валентин Иванович пишет: «Николай работал очень напряжённо и с каким-то упоением.   
Любил он такие вечерние посиделки – бдения. Их было немало. Забывали о времени. Не   
выдерживал поэт Вилиор Иванов: «Баста, больше не могу!» Николай как будто бы не слышал,   
продолжал работать. А время уже за полночь. Наконец и он сдаётся. Выходим на улицу.   
Николай говаривал мне: «Вот бы всегда так работалось! Сколько хороших вещей можно сделать   
– целую книгу можно написать!» И он очень много успевал сделать именно во время этих   
ночных бдений-посиделок.   
    Друзья помогали поэту чем могли, а главное – создавали ту творческую атмосферу, в   
которой больше всего нуждался он. И не случайно, в благодарность за это, публиковал Рубцов   
свои стихи в нашей районке. Многие из них увидели впервые свет именно в нашей газете».   
    Далее Валентин Иванович рассказывает: «Однажды время близилось к обеду. Вконец   
измочаленный работой, Николай вскочил из-за стола и, резко взмахнув рукой, отрезал:   
«Баста, ребята! Айда, закусим». Мы втроём, к нам присоединился литсотрудник Николай   
Иванович Матвеев, вышли на улицу. День выдался погожий, ярко светило весеннее солнце. В   
палисадниках буйствовала сирень. Пьянящий запах дурманил голову. И вдруг возглас Николая:   
«А ну её, столовку, пошли на стадион, воздухом подышим». И мы повернули к стадиону. По   
просьбе Рубцова и Н. Матвеева я заскочил в магазин и что-то купил перекусить. Сели мы на   
лавочку, перекусили. Беседа шла весело. Рубцов медленно похаживал по зелёной лужайке,   
вдыхая ароматы весеннего бора (стадион окружал бор). Мне, страстному фотокору, конечно же,   
хотелось сфотографировать поэта. Но Рубцов не давал согласия, отказ он мотивировал   
нефотогеничностью, и всё-таки я его сфотографировал. Помог случай, которого никто не мог   
предугадать. А произошло вот что. Во время нашей беседы, весело квохча, прямо к ногам   
Рубцова подошли курочки. Николай как-то весь оживился, лицо его посветлело: «Валентин,   
пускай в дело «Зоркий», – весело попросил он и добавил: – Люблю всякую живность. Видишь,   
как они весело беседуют, тут я свой». Мой «Зоркий» щёлкнул затвором. Так появился снимок   
поэта, на нём ему – 29 лет. При жизни поэта он нигде не публиковался. Это было весной 1965   
года, то есть за 6 лет до трагической гибели Н. Рубцова».   
    Отпечатав снимки, Валентин Иванович предложил тогдашнему редактору Александру   
Матвеевичу Харьковскому опубликовать их в газете, но тот ответил: «А кто такой Рубцов,   
чтобы его фото публиковать в районной газете?» Фотография пролежала в архиве 11 лет, то   
есть до 1976 года, пока заместителем главного редактора не стал Лукошников и пока не   
появилась статья Галины Соколовой, материалом которой был ошеломлён Валентин Иванович:   
«Как молодая девушка так смело и очень точно выразила главное кредо поэта – любовь к   
Родине, к России! А какую верную оценку даёт Галя всему творчеству поэта! Для того   
времени – очень смелое определение. Я был рад такому очерку, с радостью поставил его в   
очередной номер, к тому же оказалось кстати и моё фото».   
    Вот эта статья в несколько сокращённом виде. Её заголовок «Живопись словом и   
чувством»:   
    «Николай Рубцов внёс в поэзию свои новые образы – это «звезда полей»,  что «горит, не   
угасая, для всех тревожных жителей Земли», и одинокий «сонный коростеля крик», и   
«старинный сосен шум», и журавли, возвещающие «предназначенный срок увяданья», и скромный   
«русский огонёк», что говорит «в предчувствии тревожном для тех, кто в поле бездорожном от   
всех друзей отчаянно далёк».   
    А все эти живые, выразительные образы сливаются в целый многогранный образ – тихой   
Родины, бесконечно любимой и дорогой душе поэта. Литераторы, критики называют поэта «тихим   
лириком». А тихая поэзия считается более глубокой по содержанию и простой по форме, чем   
«громкая», куда относят А. Вознесенского, Р. Рождественского и других, пишущих стихи в   
подобном стиле.   
    Я не против Вознесенского, но всё же … всё же … мне ближе по духу Н. Рубцов. Над его   
стихами не приходится ломать голову, что означает тот или иной неологизм автора. У Рубцова   
всё просто, доступно, понятно. И, кроме того, нет в его лирике «громких заявок на   
собственную гениальность», что нередко можно встретить у А. Вознесенского. Николай Рубцов   
скромен, он трепетно и бережно смотрит на мир. В его стихах – отражение бесхитростных   
русских характеров и живые картины прошлого и скромные, но трогательные акварели   
деревенских пейзажей. О его стихах можно сказать – «Здесь русский дух, здесь Русью   
пахнет».   
    Г. Соколова ставит Рубцова рядом с Тютчевым, Фетом, Блоком, Есениным. Уже в 1976 году   
она причислила его к русским классикам.   
    А далее Валентин Иванович пишет, что при посещении села Борисово-Судское поэт   
беседовал с учителями и воспитанниками детского дома. Дети задавали ему вопросы, разговор   
был на равных. Николай Михайлович печалился: «Какое несчастье, когда дети лишены   
родительской ласки. Многое я бы сделал, чтобы помочь им чем-то». Поэт очень сокрушался,   
что сделать ничего не может.   
    Гуляя в окрестностях Бабаева, Н. Рубцов восхищался лесными борами, рекой Колпь. Поэт   
преображался, чутко воспринимая всё окружающее. Радовался траве, деревьям. Называл их   
ласково: «берёзка» и «рябинка». Прислушивался к шелесту листьев, пению птиц.   
    В Бабаеве Рубцов дружил с поэтом Вилиором Ивановым, которому подарил свои стихи с   
такой надписью: «Дорогому талантливому Вилиору на память о встрече. Николай Рубцов.   
04.04.67 г.». В августе 2005 года Вилиор Иванов умер.   
    В настоящее время автограф хранится в центральной библиотеке г. Бабаево. Ксерокопию   
автографа наши новые друзья подарили в московский музей Н. Рубцова.   
    В заключение письма В.И. Лукошников пишет: «Как же надо любить свою Отчизну, свой   
народ, чтобы так пронзительно выразить это стихами. Гений Рубцова мог это сотворить. За   
это мы благодарим судьбу, давшую нам это святое имя – Н. Рубцов».   
    Дни, проведённые поэтом в Бабаево, – ещё одна почти забытая страничка жизни Николая   
Михайловича Рубцова. Мы благодарим всех дорогих нам людей, приславших сведения о   
малоизвестных фактах творческой биографии Рубцова. По крупицам собирая материал, мы   
стараемся публиковать мельчайшие детали, всё новое, что узнаём. Дружба Николая Михайловича   
с Вилиором Ивановым, работа поэта в Бабаеве была тем небольшим тихим периодом, которых   
было так мало в его жизни.

              Из воспоминаний Ирины Алексеевны Даниловой (Тишкиной)

    В 60-е годы в редакции газеты «Ленинский путь» по четвергам собирался литературный   
кружок, которым руководил Вилиор Иванов. Однажды В. Иванов сообщил нам, что на заседании   
кружковцев будет поэт Н. Рубцов.   
    Для нас приезд поэта был событием. Мы смотрели на него как на полубога. Воспринимали   
его в нашем Бабаеве как луч света в тёмном царстве: пишет стихи, печатается, учится в   
Литературном институте.   
    Я думаю, что на наше восприятие Рубцова оказал немалое влияние Вилиор Иванов: он так   
нам «расписал» Рубцова, что невозможно было им не восхититься.   
    Помню, обсуждали стихотворение самодеятельного поэта А. Сенина (по-моему, это был   
солдат, так как в Бабаеве тогда стояла воинская часть). Рубцов явно сыронизировал и   
спросил: «Может, он хотел подписаться «Есенин»?» Он же сказал по поводу стихотворения   
А. Сенина, что «это слепое подражание Есенину».   
    К моим стихам, первым опытам, Рубцов относился весьма внимательно. Стихотворение о   
цветах, о котором пишет в своих воспоминаниях В.Иванов, Рубцов действительно отложил, а   
впоследствии забрал с собой и увёз. Зачем и для чего оно ему понадобилось, не знаю. У меня   
оно не сохранилось, и о дальнейшей его судьбе мне ничего не известно.   
    Рубцов вместе с Вилиором настойчиво советовали мне писать стихи.   
    Помню встречу с Рубцовым в редакции газеты «Ленинский путь». Вилиор Иванов после   
одного из литературных четвергов вместе с Рубцовым предложили мне попить чаю. Я смутилась   
и долго отказывалась, но потом согласилась. Помню, что заварили чай в обыкновенной банке.   
Потом Рубцов проводил меня до площади Революции, и я пошла домой.   
    Незадолго до приезда Рубцова в Бабаево в Архангельске вышел альманах «Поэзия Севера»,   
где было опубликовано и несколько его стихотворений. Он подарил мне эту книгу с   
автографом. Мне было приятно и лестно, что такой мужчина (а мне он казался очень взрослым   
и даже старым), уже печатающийся, оказывает мне внимание. К сожалению, книга с автографом   
Рубцова утеряна. Когда писал автограф в альманахе, то сказал: «Как бы мне написать   
автограф, чтобы лысину закрыть».   
    Николай Рубцов оказывал мне знаки внимания, наверное, потому, что я была молода и, не   
скрою, симпатична. Сначала я его боялась и очень стеснялась, даже не знала, как и   
разговаривать. И в силу воспитания (а мама была у меня очень строгая) относилась к   
Рубцову, поскольку он был намного старше меня, с почтением.   
    Вместе с ним ходили к маме в больницу на Старый Завод (мама была больна, а больница   
находилась неподалёку от Пролетарской школы). Когда шли по дороге к АТП по улице 1 Мая, он   
показал мне дом, в котором снимал комнатку, и сказал: «Представляешь, встаю утром, а у   
меня под окном рябина». Скорее всего, это было осенью.   
    Ходили мы с ним гулять и на Каменную гору. Хотел взять меня под руку, а я   
застеснялась, мне было не по себе.   
    Он мне во время прогулок много и очень хорошо читал свои стихи. Помню, например, его   
«Ворону».   
    У меня было ощущение, что Рубцов – городской человек, как будто в первый раз приехал в   
деревню. Он так восторгался природой! (Говорил так ласково: «Рябинка, берёзка …»). Когда   
мы шли по берегу Колпи, его глаза как будто были распахнуты и светились, он восхищался   
берегом, рекой, травой и т.д.   
    Одет был очень скромно. Хотя стояла осень, на нём были только джемпер и пиджак.   
    Вилиор Иванов постоянно мне передавал приветы от Рубцова.   
    Он запомнился с самой лучшей стороны. Встречи с ним остались в моей памяти как   
праздники.   
    Пожалуй, чаще всего в Бабаево он ездил к Вилиору Иванову. На мой взгляд, между ними   
было полное взаимопонимание, родство душ: оба свободные, интересные, у них был общий язык,   
понятный им.   
    Я долго хранила листок с одним их моих юношеских стихотворений, которое редактировал   
Николай Рубцов, но пока его не могу обнаружить в семейном архиве.

           О встрече с поэтом Н.Рубцовым осенью1967 года в Бабаевской районной библиотеке   
           (Воспоминания Зои Васильевны Пестеевой, работника Бабаевской центральной районной   
           библиотеки)

    Мне (тогда я носила девичью фамилию – Киселёва), только что принятой на работу   
заведующей читальным залом районной библиотеки, 19-летней работнице библиотеки, только ещё   
осваивающей азы этой интересной и трудной профессии, ранней осенью 1967 года   
посчастливилось встретиться с вологодским поэтом Николаем Рубцовым.   
    60-е годы отличались особым интересом к поэзии и, соответственно, к поэтам. Ещё учась   
в школе № 1 г. Бабаево, я присутствовала на встречах учащихся с вологодскими поэтами:   
С. Викуловым, В. Коротаевым, Б. Чулковым. В школе проходили вечера поэзии, было очень   
модно читать стихи, дарить друг другу поэтические сборники любимых поэтов и т. д. Поэтому   
когда за порог мрачноватого деревянного здания районной библиотеки шагнули двое незнакомых   
мужчин в сопровождении знакомого мне местного журналиста и начинающего поэта Вилиора   
Иванова, я, подменяющая на время обеда работника абонемента, сразу узнала в высоком   
мужчине в коричневом в рубчик полупальто, в красном шарфе на длинной шее (он сразу   
бросался в глаза) Николая Рубцова, фотографию которого рассматривала, оформляя накануне   
книжную выставку «Вологодские поэты и писатели».   
    Вторым мужчиной был, как я позднее узнала, корреспондент бабаевской газеты «Ленинский   
путь» Валерий Амшуков.   
    Оглядевшись в темноватом помещении, Рубцов со спутниками шагнули к выставке, полистали   
некоторые книги, одновременно задавая мне вопросы о библиотеке, читателях, книгах …   
    «Ну и как, читают?» – кивнул в сторону своих сборников Николай Рубцов. Я старательно   
отвечала, что читают хорошо, я не лукавила, так оно и было.   
    Улыбнувшись, Рубцов поблагодарил меня за беседу, пожелал успехов в работе, сказал «До   
свидания» и удалился в сопровождении молчаливых спутников.   
    Запомнился его внимательный спокойный взгляд, немногословие и манера держаться,   
которая внушала невольное уважение и интерес к личности поэта.

                                                                     20 февраля 2002 г.

           Из воспоминаний Генриха Васильевича и Валентины Ивановны Романишниковых (г.Бабаево   
           Бабаевского района, газета «Наша жизнь» от 05.01.2006 г.)

    Романишниковы: Генрих Васильевич – в прошлом самодеятельный художник, пробовавший себя   
и как поэт, ныне пенсионер; Валентина Ивановна – работала акушеркой в ЦРБ, пенсионерка.

    Генрих Васильевич: «Коля Рубцов был в нашем доме несколько раз. Однажды иду по улице 1   
Мая мимо дома, в котором снимал квартиру Рубцов. Он меня увидел и пригласил к себе. В   
комнате у него стояла коечка, стул, тумбочка … Был отличный мужик. Очень мне нравился как   
человек.   
    В нашем доме, в кухне, не раз пел под гитару, но не свои стихи. Помню, однажды Рубцов,   
придя с Вилиором Ивановым, ругал его за какие-то стихи. Я в те годы (60-е) тоже сочинял   
стихи и однажды прочитал Рубцову одно из стихотворений, вот его начало:

               Молодые облака кудрявые,   
               Будто в вальсе, быстро пронеслись.   
               Ветры озорные и лукавые,   
               Как мальчишки, у дороги подрались.

               Не шумит молоденька берёзка   
               В самый лучший для меня погожий день,   
               Позабыта мной знакомая дорожка,   
               Грустны думы на меня наводит тень …

    Рубцов, услышав, сказал: «Генка, ты вообще-то тоже поэт. Генка, больше работай, может,   
из тебя получится поэт». Я ответил: «Я занимаюсь живописью, а это хобби».

    Валентина Ивановна: «Запомнился как простой, добрый, бесхитростный, хороший человек.   
Одет был скромно, худенько, пальтишко старое. Очень душевный был человек. Было бы у него   
что, так сразу отдал бы, наверное».




1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15