Талисман от Рубцова

    Как много хороших людей окружало Н. Рубцова! Со временем они стали талантливыми   
писателями, поэтами, литературоведами. Сочувствуя всем жизненным невзгодам Николая   
Михайловича, друзья ничего не могли изменить: они не имели той власти, какую имели   
чиновники, а последним было не до Рубцова. Вспоминаются слова вологодской поэтессы Нины   
Груздевой: «Мы ничем не могли ему помочь».   
    Друзей Рубцова знают многие. Об одном из них, человеке, который постарался поддержать   
Николая Михайловича в трудный период его жизни, мне хотелось бы рассказать.   
    Валерий Петрович Аушев – писатель, академик, познакомился с Рубцовым в конце   
шестидесятых годов. Знакомство состоялось заочно, когда Аушев впервые прочитал его   
стихотворение в книге «Дни поэзии Севера 1967 г.»:

     С моста идёт дорога в гору.   
     А на горе – какая грусть! –   
     Лежат развалины собора,   
     Как будто спит былая Русь.   
     Былая Русь! Не в те ли годы   
     Наш день, как будто у груди,   
     Был вскормлен образом свободы,   
     Всегда мелькавшей впереди!   

    Валерия Петровича это стихотворение ошеломило. Уже позже он писал: «Нужно было   
обладать особым чутьём, аналитическим даром, чтобы на исходе 60-х годов заявить, что «наш   
день... был вскормлен образом свободы, всегда мелькавшим впереди». Не о самой свободе   
говорит поэт, а лишь о её образе, маячившем впереди, но никогда недостигаемом! Россия   
никогда по-настоящему не знала, не вкусила истинной свободы!»   
    Первая встреча Рубцова и Аушева состоялась в Архангельске в 1969 году в гостях у   
начинающей поэтессы И.П. Яшиной. Рубцов тогда показался Аушеву сумрачным, каким-то   
потухшим, но как только заговорили о детских стихах, вспомнил свою дочку Леночку и сразу   
оживился. Много говорил о своей шестилетней дочери, рассказывал, как учит её писать буквы,   
как не удаются ей «М» и «Е».   
    Последняя встреча двух поэтов произошла в октябре 1970 года. В Архангельске проходила   
выездная сессия писателей Севера. Был приглашён и Рубцов. До этого в жизни Николая   
Михайловича произошло много событий. Настроение у Рубцова было прекрасным, вышел его   
четвёртый сборник стихов «Сосен шум». В августе Николай Михайлович получил гонорар и   
впервые в жизни заказал себе в ателье костюм.   
    В новом костюме, сияющий, явился перед своей соседкой по подъезду Зоей Богачёвой. Та,   
увидев его, воскликнула:   
    – Николай Михайлович! Какой вы сегодня красивый!   
    Лицо Рубцова расплылось в улыбке, глаза засветились радостным блеском:   
    – Зоечка, еду в Архангельск! На сессию!   
    – Счастливого вам пути! Будьте здоровы! – воскликнула Зоя.   
    Именно в этом тёмно-синем костюме Рубцов и запомнился Аушеву на Архангельской сессии.   
    Но, как всегда случалось с Рубцовым, в Архангельске его ждали большие неприятности. В   
гостинице «Северная Двина», ночью, когда он возвращался с Егором Исаевым из номера   
В.П. Астафьева, он громко разговаривал и на замечания инструктора отдела культуры ЦК КПСС   
Н.П. Жильцовой нагрубил ей. Скандал дошёл до С.В. Михалкова. Рубцову пришлось извиниться   
перед женщиной, которая в ответ на извинения воскликнула:   
    – Ах, Рубцов! Если бы я не читала ваших стихов!..   
    Рубцов нагрубил и Михалкову, а тот в свою очередь потребовал лишения его делегатских   
полномочий. «Рубцов был вольным человеком в ПОЭЗИИ и подневольным в нищете», – пишет в   
своих воспоминаниях Валерий Петрович.   
    Рубцов был удручён из-за произошедших событий. Место Николая Михайловича в зале   
осталось пустым, и поэту не удалось услышать, как хорошо о нём в своём докладе высказался   
С. Орлов и даже прочитал его стихи:

     В деревне виднее природа и люди.   
     Конечно, за всех говорить не берусь!   
     Виднее над полем при звёздном салюте,   
     На чём поднималась великая Русь!  
 
    В это время Аушев был главным редактором архангельской газеты «Северный комсомолец» и   
состоял в комиссии по организационным вопросам проводимой сессии. Он сделал всё, чтобы не   
отправляли Рубцова обратно в Вологду. Ранним утром провёл Рубцова на теплоход, который   
должен был отправить делегатов в село Холмогоры, а затем в село Ломоносово на большие   
торжества у памятника Ломоносову и в Доме культуры.   
    Рубцов благодаря Аушеву побывал везде и даже читал стихи в Доме культуры. Настроение   
его постепенно улучшалось. А когда Валерий Петрович предложил поэту побывать у своего   
друга, отец которого является мастером художественной резьбы по кости, – Рубцов почти   
совсем «отошёл». С большим интересом он рассматривал, как работал мастер и даже не   
безуспешно попробовал сделать что-то сам. Получил в подарок ладью из кости.   
    После застолья читал стихи «Тихая моя родина» и «Поезд». Стихи и чтение понравились   
всем. Поэт оживился, повеселел, но, «памятуя о происшествии с московскими чиновниками от   
литературы», злоупотреблять гостеприимством не стал. Надо было торопиться. Решили плыть   
ближним путём на лодке с 30-сильным мотором «Вихрь». Стемнело, поднялась волна, во время   
переправы потеряли вёсла. Сели на мель. Вода ледяная. Рубцов не растерялся: вынул со дна   
лодки ружьё и с его помощью стронул её с места. Когда вышли на пристань у села Холмогоры,   
Рубцов наступил на какой-то камень. Поднял его, рассмотрел. На одной из сторон камня была   
глубокая выемка. Камень заинтересовал его, и он сунул его в карман.   
    После этой поездки у друзей появилось какое-то тёплое чувство друг к другу. И по   
прошествии некоторого времени Николай, вынув камень из кармана, передал его Валерию и   
сказал:   
    – Дарю тебе, как талисман, на счастье. В выемку ты будешь вставлять перо.   
    Вспоминая события тридцатипятилетней давности, будучи гостем нашего музея 23 апреля   
2005 г., Валерий Петрович показал нам этот камень и пустил его по рядам, чтобы каждый   
подержал заветный дар в своих руках.   
    Когда камень вернулся к нему, сообщил: «С октября 1970 года этот камень приносил мне   
только счастье, и я хочу подарить его вашему музею, чтобы память о Николае Михайловиче вы   
хранили вечно».

Два стихотворения

    Николай Рубцов встретил на своём пути Гету Меньшикову. И родились такие стихи:

                        Зимняя песня   

В этой деревне огни не погашены.   
     Ты мне тоску не пророчь!   
Светлыми звёздами нежно украшена   
     Тихая зимняя ночь.

Светятся, тихие, светятся, чудные,   
     Слышится шум полыньи...   
Были пути мои трудные, трудные.   
     Где ж вы, печали мои?

Скромная девушка мне улыбается,   
     Сам я улыбчив и рад!   
Трудное, трудное – всё забывается,   
     Светлые звёзды горят!

Кто мне сказал, что во мгле заметеленной   
     Глохнет покинутый луг?   
Кто мне сказал, что надежды потеряны?   
     Кто это выдумал, друг?

В этой деревне огни не погашены.   
     Ты мне тоску не пророчь!   
Светлыми звёздами нежно украшена   
     Тихая зимняя ночь...

* * *   
     «Чудный месяц плывёт над рекою», –   
     Где-то голос поёт молодой.   
     И над родиной, полной покоя,   
     Опускается сон золотой!

     Не пугают разбойные лица,   
     И не мыслят пожары зажечь,   
     Не кричит сумасшедшая птица,   
     Не звучит незнакомая речь.

     Неспокойные тени умерших   
     Не встают, не подходят ко мне.   
     И тоскуя всё меньше и меньше,   
     Словно бог, я хожу в тишине.

     И откуда берётся такое,   
     Что на ветках мерцает роса,   
     И над родиной, полной покоя,   
     Так светлы по ночам небеса!

     Словно слышится пение хора,   
     Словно скачут на тройках гонцы,   
     И в глуши задремавшего бора   
     Всё звенят и звенят бубенцы...   


    В этих двух стихах Н. Рубцова отразилась вся суть его поэзии: вдохновлённость,   
молитвенное отношение к миру, величие души. Стихи наполнены бесконечной влюблённостью в   
родную землю, душевной чистотой, особым, по-рубцовски пронзительным ощущением вечности.   
    Написаны они не случайно. В этот период поэт был на подъёме, он верил в будущее, он   
был влюблён...   
    Впервые эти стихи услышала его любимая в феврале 1963 года. После благополучно   
закончившегося первого конфликта и успешной зимней сессии в Литературном институте поэт   
приехал в Николу к жене, Генриетте Михайловне Меньшиковой, которая ждала ребёнка. Гуляя по   
зимней Николе, Рубцов и прочитал ей эти стихи.   
    Это был период надежд, веры в будущее, поэт прощался с печалями, тоской, прошлым,   
которое оставалось там, в старой жизни, и начиналось время покоя, радости, творчества.   
«Трудное, трудное всё забывается, светлые звёзды горят» и «тоскуя всё меньше и меньше,   
словно бог, я хожу в тишине». «Тоска, неспокойные тени, печали, трудные пути» и «надежда,   
светлые звёзды, покой», особенно «покой» – вот основной рефрен этих стихов. Какие же   
печали оставили, наконец, поэта?   
    Когда-то, в той далёкой жизни, была у маленького Коли большая, дружная семья. Детей   
было семь человек. В шесть лет мальчик остался полным сиротой. Он видел страшную картину   
тяжёлой и продолжительной смерти любимой старшей сестры Наденьки, которая часто заменяла   
ему больную мать. Надюшка любила Колю, чудным «ангельским» голосом, как говорил отец, пела   
ему песни, ухаживала за ним, гуляла с братцем. Затем умирает мать, а через два дня умирает   
самая младшая семимесячная сестрёнка. Отец ушёл на фронт. Детей отдали в разные детские   
дома. Отсюда и эти строки: «Неспокойные тени умерших». И оттуда же, из войны, «...пугают   
разбойные лица…» и «…незнакомая речь...»   
    Немного ли выпало переживаний этому маленькому человеку? Первые стихи родились у   
будущего поэта в шесть лет и начинались они словами: «Вспомним, как жили мы с мамой   
родною...» Уже в 1942 году Рубцов выразил всю боль и страдание детей войны, их недетское   
сиротское горе.   
    По окончании семилетки в Николе – два незаконченных техникума, тяжёлый труд на   
рыболовецком траулере, четыре года службы матросом в Североморске, далее – кочегар и   
шихтовщик на Путиловском заводе в Ленинграде. Несмотря на изматывающий труд, несмотря на   
усталость, на бесконечное недосыпание (учёба, а по ночам – стихи), у Рубцова – большое   
творческое напряжение.   
    В это время наступает новая полоса в жизни поэта. В августе 1962 года он поступает в   
Литературный институт. Радостный и окрылённый, он едет в Николу. С вечеринки, когда   
провожали новобранцев в армию, и начинается их роман с Гетой. Рубцов влюбляется в эту   
скромную девушку, их связывает много общих воспоминаний. Он предлагает ей руку и сердце –   
свадьбу играют зимой. Время идёт. Надо отправляться в институт. Вскоре ему приходит   
известие от жены о том, что она ждёт ребёнка. Гета сообщает, что переехала в Ораниенбаум,   
устроившись почтальоном, чтобы быть ближе к мужу. Не имея постоянного адреса, Рубцов   
оставил Гете адрес своего ленинградского общежития, откуда ему и переслали письмо жены.   
    Гета, устроившись на работу, получила место в общежитии. Однажды прибегает к ней   
подруга и взволнованно сообщает, что Гету спрашивает какой-то молодой человек, хорошо   
одетый, в шляпе, сияющий и улыбающийся. Этим молодым человеком оказался Николай Рубцов. Он   
разыскал Гету и приехал к ней, чтобы убедить вернуться в Николу (к матери), так как   
беспокоился о её положении.   
    Об этом времени вспоминает и А.И. Чечётин, однокурсник Рубцова по Литературному   
институту. Познакомился он с Рубцовым через Эдика Крылова, студента семинара драматургов,   
который жил в одной комнате с Николаем. Когда Чечётин услышал чтение Рубцовым «Я буду   
скакать по холмам...», понял, что это незаурядная личность. Он подружился с Николаем и   
очень полюбил его. У них было много общего. Анатолий учился на заочном отделении,   
одновременно работал бетонщиком на заводе, неплохо зарабатывал и подвозил Рубцова к себе   
домой на такси. Николай познакомился с женой и двухлетним сыном Чечётина. Часто они друг   
через друга передавали приветы жёнам и детям. Их сближала не только учёба, одинаковое   
семейное положение, но и любовь к природе. Они оба любили закаты солнца, тишину.   
    Когда в 1967 году вышла «Звезда полей» Рубцова, приятели купили в магазине на   
Профсоюзной улице 12 книг, и одну из них Николай Рубцов подписал: «Толе, Анатолию Чечётину   
на вечную память. 6 мая 1967 г.».   
    Чечётин видел, что Рубцов одинок в Москве, ни за кем не ухаживает и сторонится лёгких   
связей. Стихи Рубцова «Зимняя песня» и «Чудный месяц...» Анатолий Иванович услышал в самом   
начале знакомства с Колей и понимал, что они написаны под влиянием сильных чувств.   
    Об этом же говорит и Н.В. Попов, также учившийся в это время в Литинституте. Он   
уверен, что такие стихи может написать лишь человек, в жизни которого произошли изменения   
в лучшую сторону, может быть, любовь, которая захватила и возвысила его.   
    В это время Рубцов был счастлив. Поступление в институт, рождение дочери, осознание   
того, что есть на земле уголок, где его всегда ждут, привнесло в его мятущуюся душу   
умиротворение. Недаром даже в августе 1970 года Рубцов говорил А.С. Мартюкову, другу   
детства ещё по детскому дому, о своей личной жизни: «Всё, что говорят обо мне, –   
несерьёзно. Гета меня всегда ждёт». И мольбой звучат слова Николая Михайловича обращённые   
к жене во время одной из последних встреч: «Родные мои, не покидайте меня! Я погибну без   
вас!»   
    Благодаря Гете «неспокойные тени умерших не встают, не подходят» к нему, и, все меньше   
тоскуя, он «словно бог» ходит «в тишине». Ушли все печали оттого, что «скромная девушка»   
улыбалась поэту. За то «чувство радости», которое появилось у поэта, за «надежды», за то,   
что ушли «печали», за «светлые ночные небеса», да и за появление этих двух необыкновенно   
лиричных и светлых стихотворений, мы должны быть благодарны Генриетте Михайловне   
Меньшиковой. Не каждой женщине и жене посчастливилось вызвать к жизни такие стихи.   
    Период 1962-1965 гг., связанный с Гетой, называют «болдинской осенью» Рубцова. Он   
пишет лучшие свои стихи: «Я буду скакать...», «Видения на холме», «Русский огонёк»...   
Только этого было бы достаточно, чтобы встать в один ряд с классиками русской поэзии. А   
были ещё и «Прощальная песня», и «В горнице», и «Тихая моя родина»!..   
    За очень короткий срок своей жизни Н. Рубцов вернул присущее русской поэзии   
классическое мировое звучание, которым отличалось творчество Пушкина. Его поэзия – наше   
национальное достояние, вершина великой культуры. Известный литературный критик Юрий   
Селезнёв творчество Рубцова и Белова назвал «вологодской школой», «вологодским   
возрождением».   
    Явление это далеко не местное – оно распространилось по всей России, перешло наши   
рубежи и в настоящее время имеет всемирное значение.   
    Рубцов убит в расцвете творческих сил, поэтому необходимо дальнейшее углублённое   
изучение его жизни и творчества, поиски всё новых и новых фактов для объяснения и   
понимания того или иного его произведения. Делать это надо скорее, пока не ушли люди,   
знавшие и искренне любящие его. Потомки будут нам благодарны.

У Алексия, человека Божия

    В конце марта 2005 г. в Москву в Новоспасский монастырь были привезены мощи Св.   
Алексия, человека Божия. Весть об этом распространилась быстро, и я захотела приложиться к   
его мощам.   
    Вышла из метро, дошла до монастыря и сразу поняла, что очереди нет ни начала ни конца.   
Стоять придётся несколько часов. В ожидании люди делились своими бедами, рассказывали,   
какие горести привели их сюда и каких чудес ожидали от Алексия, Божия человека. Кто-то   
просит защиты от бюрократов-чиновников, кто-то молит избавить сына от гордыни и тщеславия,   
иные просят здоровья у чудотворца. Невольно включилась в беседу и я – благо торопиться   
некуда. На вопрос, что привело меня к Св. Алексию, человеку Божию, ответила честно, что   
хотела бы получить помощи в моих рубцовских делах. И стала читать стихи Н. Рубцова.   
    Стихи были так созвучны настроению людей, стоявших к мощам святого, что они стали   
просить меня почитать ещё и ещё.   
    Одна женщина, назвавшаяся Галиной Николаевной, попросила прочитать «Журавли», «Видения   
на холме» и затем еще что-то. Вокруг нас собралось изрядное количество людей. Все слушали   
с большим вниманием, заинтересованно и печалились, что мало знают о поэте и его стихах.   
Заметив, что Галина Николаевна знает поэзию Рубцова, я спросила её, как она познакомилась   
с его стихами, и услышала рассказ:   
    – Я тяжело болела сердцем, не выходила из дома. Одна радость была у меня – радио, по   
нему-то я и услышала стихи Рубцова. Стала переписываться с одной женщиной из Вологды по   
имени Нина, ни отчества, ни фамилии не помню. По моей просьбе она присылала мне   
переписанные от руки стихи поэта.   
    – Нина!? А где жила эта женщина? – с интересом спросила я.   
    – Жила она в доме, где жил и погиб Н. Рубцов.   
    – Так это же Нина Павловна Зиновенко! Я писала о ней в первой части своей книги в   
главе «Наши вологодские друзья».   
    – Да, да! Так и вы её знали? Она ведь умерла, как сообщила мне в письме её дочь.   
    – Да, и дочь, Татьяну Николаевну, знаю. О ней я тоже писала, она привечает всех   
московских рубцововедов. А сама Нина Павловна – бывшая участница Великой Отечественной   
войны, дошла до Берлина и расписалась на Рейхстаге.   
    – Галина Николаевна, – говорю я и спрашиваю, – а не вы ли через Нину Павловну искали   
одно стихотворение Н. Рубцова, «Ночное» («Если б мои не болели мозги/Я бы заснуть не   
прочь...»)? Нина Павловна показывала мне это письмо, в котором одна тяжело больная   
женщина, услышав по радио это стихотворение, просила прислать его. И теперь, когда читаю   
«Ночное», всегда вспоминаю это письмо, и эту одинокую женщину, так полюбившую творчество   
Николая Михайловича.   
    – Да, это я просила прислать мне эти стихи, – ответила Галина Николаевна.   
    Когда приблизились к храму, все замолчали, погрузившись в молитву. И вскоре были уже в   
храме. Подхожу к мощам Св. Алексия, человека Божия, благодарю его за свершённое чудо –   
неожиданную встречу с духовно близкими людьми, прошу помощи в моих делах.   
    Своих новых друзей я упустила из виду, и у меня возникло чувство сожаления, что не   
успела попрощаться с ними. Выхожу и вдруг уже с крыльца вижу их, стоящих отдельно, в   
сторонке.   
    – Как, вы ещё здесь? Вы не ушли? – изумилась я.   
    – Да разве мы можем уйти не попрощавшись! Мы ведь теперь породнились.   
    Расходились с тёплым чувством, с ощущением причастности к промыслу Божьему,   
преисполненные радости и надежды.   
    Ну разве не чудо произошло с нами 30 марта, в день памяти Св. Алексия, человека   
Божия?!

Без названия

    Давая оценку творчеству Н.М. Рубцова, писатели, композиторы, литературоведы находили   
очень точные слова: «молитвенное отношение к миру» (Ф. Абрамов), поэзия Рубцова – «...это   
живые куски, оторванные от сердца» (Г. Свиридов), «рукой Рубцова водила неземная сила»   
(В. Белков), «спасибо ему от нас запоздалое за красоту и пронзительность его   
поэзии» (Г. Горбовский).   
    У поэзии Рубцова есть ещё одна особенность – поэзия объединяет людей независимо от   
возраста, национальной принадлежности, профессии. Мы уже отмечали, что рубцовские музеи и   
центры создаются по всей стране людьми самых разных специальностей. Существует   
своеобразное братство людей, причастных великому поэтическому наследию Рубцова.   
    Часто поэзия Рубцова объединяет и семьи. Так, рубцововед из г. Артёма Приморского края   
З.И. Дубинина работает вместе со своей внучкой О. Дубининой.   
    Мне также повезло: вместе со мной работает моя дочь, Ольга Николаевна Полётова.   
Откровенно говоря, без её помощи не удалось бы собрать вещевой материал для Музея, да и   
самого Музея, каким мы его можем сейчас видеть, не было бы.   
    Именно с этого и началась наша совместная работа. Перед открытием Музея мы поехали на   
родину Рубцова, чтобы найти хоть что-то из вещей поэта. В селе Никольском Ольгу сразу   
полюбили. Вспоминая тот или иной предмет из с. Николы, она обычно добавляет:   
    – Это моя подружка дала... Это мне подружка рассказала.   
    Благодаря дружескому расположению к моей дочери Татьяна Ивановна Агафонова-Решетова   
так много рассказала о своих отношениях с Рубцовым. Ольга умеет привлечь к себе людей,   
быстро всё схватывает, очень аккуратна и обязательна в выполнении каких-либо дел.   
Разобрала громадный архив Музея, сделала альбомы с фотографиями поэта и наших встреч с   
людьми, его знавшими. Часто я употребляю местоимение «мы», говоря о каких-то делах. Это   
значит я с Олей.   
    По инициативе моей дочери часы, смутившие Н. Рубцова своим боем (см. часть I, рассказ   
«Нина Васильевна Груздева, вологодская поэтесса»), были сфотографированы, а фотография   
находится в нашем Музее.   
    Тёмно-коричневое пятно, выступившее на иконе Рубцова у Нинели Старичковой в дни   
тридцатилетней годовщины со дня его гибели, также заметила моя дочь. Благодаря ей   
фотография этой иконы была послана во многие музеи Рубцова.   
    В деревне Космово Междуреченского района Вологодской области, где часто бывал в гостях   
Николай Михайлович и, по деревенскому обычаю, не раз чаёвничал, Ольге удалось достать   
самовар, из которого поэт пил чай. Всего не перечислить.   
    Вместе с Олей мы участвовали в открытии мемориальной доски 26 декабря 2005 г. в   
д. Космово на доме семьи Агафоновых.   «В этом доме в 50-60-х годах ХХ века неоднократно   
гостил Николай Михайлович Рубцов».   
    Организация вечеров, поездки, связь с рубцововедами из разных городов, осуществление   
записи на аудиокассеты с чтением стихов самим поэтом, а также песен на стихи Рубцова;   
фото- и видеосъёмка, решение юридических вопросов и многое-многое другое лежит на её   
плечах.

В.Н. Корбаков – народный художник, член-корреспондент академии художеств СССР   
    В сентябре 2005 г. мы с Ольгой Николаевной были гостями у В.Н. Корбакова. Вот его   
рассказ.   
    «Летом 1970 г. я отдыхал в Ферапонтово, где была дача художника Ю. Петрова. Моими   
гостями были болгарский художник Лютен Прашков с женой, Николай Рубцов, художники Валентин   
Малыгин и Вячеслав Сергеев, а также представительница областной культуры. С утра Рубцов   
наловил много рыбы. Мы с удовольствием её ели. Потом начали прыгать через костёр.   
    Коля тоже прыгал. Затем Рубцов стал придираться к женщинам. И я вызвал его на разговор   
и пригрозил «набить ему морду», если он не прекратит. На что Рубцов ответил ему: «Не   
сможешь!»   
    – Почему?   
    – Я – гений.   
    – Я превращу твою гениальную рожу в блин.   
    Рубцов несколько успокоился и пошёл спать в сарай. На следующий день рано утром   
чистенький и умытый Рубцов, чтобы загладить свою вину, взял гармонь и стал петь на свои   
стихи песни. Пел так, что заставил плакать всю нашу компанию. Болгары были потрясены этим   
«концертом». А через несколько месяцев Корбаков получил из Болгарии письмо от своих   
друзей: «Слышали, что в России убит поэт Рубцов. Тот ли это поэт, что поразил своими   
стихами и песнями нас?» Получив утвердительный ответ от Владимира Николаевича, они выслали   
фотографию, сделанную в Ферапонтово женой художника Прашкова, и соболезнование по убитому   
поэту.   
    На наши вопросы о том, каким запомнился Рубцов Владимиру Николаевичу, художник   
ответил: «Николай Михайлович был интеллигент, стыдливый и скромный. Серьёзно умный. Не мог   
никого никогда обидеть. После его гибели я предложил поставить его гроб в доме художника.   
Похороны были шикарные и многолюдные. Всё было украшено елью. Народу было много, стол был   
шикарный. Слава к поэту стала приходить после его гибели».

Автографы Николая Рубцова

    Однажды раздался телефонный звонок:   
    – Только что был у вас в Музее, никого не застал из сотрудников и положил в ящик стола   
автографы Коли Рубцова.   
    Это был Н.В. Попов, однокурсник Рубцова по Литинституту, бывший председатель   
студенческого комитета. После окончания обучения Попов подрабатывал в институте и получил   
комнату в общежитии. У него часто жил Рубцов, когда приезжал в Москву.   
    – Какие автографы? Неужели подлинники?!   
    – Да, да, подлинники.   
    С замиранием сердца срочно отправляюсь в Музей, боясь, как бы такие ценные документы   
не исчезли. Ни с кем из сотрудников не разговаривая, кидаюсь к заветному столу, выдвигаю   
ящик. В целлофановой папке лежит стопка бумаги. Часть стихов напечатана на машинке, другие   
написаны карандашом или синими и фиолетовыми чернилами, с подписью «Рубцов» и без подписи.   
    Пока везла их домой, думала: «Как много людей вокруг, и никто не знает, какое чудо у   
меня в руках! Автографы самого Рубцова! Везу то, что будут изучать специалисты, может   
быть, не одно столетие, по строчке, по буковке, через лупу будут разглядывать эти   
пожелтевшие, надорванные в некоторых местах страницы, спорить и восхищаться. У каждого   
листочка своя история. В каком году это было написано? На какой машинке напечатано? Где   
писал? Почему не закончил? Как долго вынашивал то или иное стихотворение, по привычке   
мысленно не раз переписывая и исправляя, прежде чем они лягут на бумагу?..»   
    Приехав домой, разложила перед собой бесценные листочки. Стала читать. Стихи, не   
подписанные поэтом, явно принадлежат Рубцову. Вот одно из них:

                  Я уезжаю...   
                  Мучит тайна.   
                  Однажды на заре проснусь   
                  И золотое имя Таня   
                  Под звон листвы произнесу.   
                  А между тем на всю планету   
                  Вновь ветер холода надул…   
                  Тоскуя, в Вологду поеду   
                  И этот чудный взгляд найду.   
                  Живые силы хлынут в жилы.   
                  И опьянею я слегка.   
                  И, может быть, впервые в жизни   
                  Растают на душе снега...   

    Стихи нигде не публиковались. Первая мысль: они посвящены Татьяне Агафоновой, первому   
юношескому увлечению поэта. Строки «золотое имя Таня», «Тоскуя в Вологду поеду», «мучит   
тайна» указывают на неё. Когда гостили у Татьяны Ивановны Решетовой-Агафоновой, неожиданно   
для неё прочитали эти стихи. Они прозвучали как послание из прошлого, из далёкой юности.   
    Следующее неопубликованное и неподписанное стихотворение посвящено Гоголю.   
Стихотворение не окончено, но даже несколько строк образно и ярко передают отношение   
Рубцова к Гоголю:   
К окну идут озябшие берёзы...   
В краю далёком, в голубой тиши   
Сижу за книжкой гоголевской прозы.   
Как душу жжёт огонь его души!   
Мы тоже пишем широко, да уже,   
Завидуем иному: «Ишь, удал!»   
Забыв о том, что Гоголь «Мёртвым душам»   
Живую душу всю, как есть, отдал.   
    В какой-то газете было написано воспоминание однокурсника Рубцова по Литературному   
институту, который присутствовал при сдаче Николаем Михайловичем экзамена по литературе   
самому профессору С.И. Машинскому, автору монографии о Гоголе. Этот студент писал, что   
Рубцов целые страницы из прозы Гоголя знал наизусть и был рад билету, доставшемуся ему,   
так как там были вопросы о творчестве Гоголя. Отложив в сторону билет, Рубцов и профессор   
мирно беседовали, затем о чём-то стали спорить. Рубцов утверждал – профессор отрицал. Спор   
зашёл в тупик. Тогда профессор заявил:   
    – Ну хорошо. Если вы принесёте мне книгу, где написано, что Гоголь так высказался, я   
тут же ставлю вам «пятёрку» за экзамен.   
    Рубцов побежал в библиотеку, и профессор смог удостовериться, что Гоголь именно так и   
говорил, как утверждал Рубцов.   
    Воспоминания об этом случае и впечатление от только что прочитанного стихотворения   
Н. Рубцова о Гоголе натолкнули меня на мысль позвонить известному литературоведу Игорю   
Петровичу Золотусскому. Выслушав прочитанные мною строки, он воскликнул:   
    – Да, да, именно такие чувства и вызывает проза Гоголя!   
    Радость открытия не давала покоя. Решила узнать мнение профессора МГУ, филолога   
Воропаева Владимира Алексеевича. К сожалению, его не оказалось дома. К телефону подошла   
его сестра Людмила Алексеевна и, услышав стихи Рубцова, пришла в восторг. Оказалось, что   
она большая почитательница поэзии Николая Михайловича и считает его одним из лучших поэтов   
России.   
    Не буду комментировать все автографы (их около двадцати), находящиеся в скромной   
целлофановой папочке, тем более что я не специалист. Но один автограф вызвал у меня   
особое, тёплое чувство. Дело в том, что мне очень близко творчество В.И. Белова, и всегда,   
когда провожу экскурсию в нашем Музее или беседы на вечерах памяти Н.М. Рубцова, я   
рассказываю об их дружбе с В.И. Беловым. Обращаясь к аудитории и особенно к школьникам,   
спрашиваю, читали ли они «Привычное дело» Белова. Советую прочитать эту книгу и убеждаю,   
что над каждой строчкой можно и плакать и смеяться одновременно.   
    Однажды В.И. Белов позвонил мне и спросил, что из его произведений прислать в наш   
Музей Рубцова.   
    – Если можно, «Привычное дело», – ответила не задумываясь. Правда, потом стало   
неловко: книга вышла давно и, возможно, у писателя не было лишнего экземпляра.   
    Вполне понятно, какое волнение вызвал у меня следующий автограф:   
    «г. Вологда, ул. Ленина, 17, Союз писателей. Белову Васе. Прочитал «Привычное дело».   
Очень радостно. Спасибо. Будь здоров ради бога = Рубцов =»   
    Эта записка написана фиолетовыми чернилами, внизу, слева под текстом, большая   
фиолетовая клякса. Почерк Рубцова энергичен, широк и размашист, записка занимает   
практически весь лист, а слова «Белову Васе» особенно крупны. Кажется, что автора   
переполняют чувства, и это нашло отражение в написании букв. Такой почерк характерен для   
человека очень щедрого, эмоционального.   
    Звоню Попову. Прежде всего спрашиваю, как попали к нему автографы Рубцова и откуда   
записка к Белову. Николай Васильевич рассказал, что Коля Рубцов часто останавливался у   
него, оставлял свои стихи. Так они оказались в архиве самого Николая Васильевича.   
    Прочитав «Привычное дело», Рубцов был в таком восхищении, что сразу побежал на почту,   
чтобы отправить телеграмму своему другу, а черновик её остался в комнате Попова.   
    Как же хотелось послать копию этого автографа Василию Ивановичу Белову! Было много   
вопросов к другу Рубцова. Но побоялась, вдруг разволнуется человек. Не случайно в своём   
стихотворении «На смерть Рубцова» Белов писал:   

                  Но губят меня не они, не враги, –   
                  Друзья уходящие губят.   

    И всё-таки решилась: послала и копию записки, и свою «самиздатовскую» книжечку   
«Н. Рубцов. Малоизвестные факты биографии». Получила ответ: «Дорогая Майя Андреевна! Вы   
меня совсем допекли и смутили». Далее Василий Иванович писал о своих планах будущей   
работы, о которой, по понятным причинам, «говорить не буду». Закончил он письмо следующими   
словами: «Но пока собрался съездить на Афон. Там помолюсь за Колю, и свою матушку, Анфису   
Ивановну, и отца, Ивана Федоровича. Сколько пробуду на полуострове, не знаю...»   
    Изучать и оценивать каждый полученный автограф – дело филологов и литературоведов.   
Нашей главной задачей мы ставим найти все, что связано с именем Рубцова, и сохранить это   
для людей. Поэтому, сделав ксерокопии каждого автографа, мы послали их специалистам:   
Валентине Дмитриевне Зинченко – составителю трёхтомника «Н. Рубцов»; руководителю   
рубцовского Центра в г. Вологде – Вячеславу Сергеевичу Белкову; в Никольский музей –   
Галине Алексеевне Мартюковой; в Петербург, в музей при библиотеке им. Н.М. Рубцова –   
Татьяне Алексеевне Абрамовой; в Дзержинский музей Н. Рубцова – Альбине Викторовне   
Потаповой и т. д. Список можно продолжить.   
    Каждую вновь найденную фотографию или чьи-либо воспоминания, какие-либо уточнения   
биографии поэта, аудио- и видеокассеты с записями наших вечеров (а в данном случае   
автографы Рубцова) мы рассылаем по всем уголкам нашей страны. Мы не претендуем на   
авторство или первооткрывательство. Наша цель проста: пусть ничто не будет забыто.   
Мельчайшие, порой незначительные факты биографии великого поэта должны сохраниться для   
потомков. Это очень важно для будущих исследователей, для нашей культуры, наконец. Именно   
это явилось основанием для создания Музея и Центра Рубцова в Москве, а также для написания   
этого труда. Не судите строго.   
    В заключение второй части хочется привести строки из газеты «Вологодский комсомолец»   
от 5 декабря 1965 года: «Поэзия Н.М. Рубцова привлекает нас своей простотой... Давняя   
знакомость увиденного, пройденного и обжитого захватывает и долго не отпускает... Ни   
одного лишнего движения, ни одного лишнего звука». Его стихи отличает «...и бережливость   
слова, и чувство объёмности, и влечение к стройности звукописи, и гармония образов...   
Рубцов знает и любит русскую классическую поэзию. Он чувствует ясность Пушкина. Ему близок   
афоризм Тютчева. Он улавливает светотеневую игру фетовской лирики. Ему мила есенинская   
нежность...»

Nikolaj Rubcov «Komm, Erde»

     1 мая 2005 года в московском музее Н. Рубцова прошла презентация переведённого на   
немецкий язык и вышедшего в Германии в конце 2004 года сборника стихов Рубцова. Как легли   
стихи на немецкий язык – это большая тема для филологического исследования.   
     Ярким примером трудностей перевода является название книги: строка Н. Рубцова «Давай,   
земля, немного отдохнём» переведена на немецкий язык – «Komm, Erde».



Обложка книги Nikolaj Rubcov «Komm, Erde»






ЧАСТЬ III

     В январе 2007 года меня пригласили в храм Спаса Нерукотворного Образа   
Спасо-Андроникова монастыря. С 1960-го года там располагается Музей древнерусского   
искусства имени Андрея Рублёва. Это историческое место связано с именами св. Алексия,   
митрополита Московского, св. преподобного Сергия Радонежского, св. благоверного кн.   
Дмитрия Донского и иконописца Андрея Рублёва. Рядом со стенами Спасо-Андроникова монастыря   
похоронены воины Поля Куликова. В 2001 году здесь начали возводить памятную часовню в   
честь Дмитрия Донского. При храме действует учебная хоровая группа знаменного распева,   
иконописная и керамическая мастерские. Издательская группа храма выпускает сборник статей   
по церковному искусству и истории монастыря – «Хоругвъ».   
     Моё выступление, посвящённое памяти Николая Михайловича Рубцова, 19 января 2007 года   
было записано на студии «Хоругвъ».   
     Музей Николая Михайловича Рубцова был освящён о. Анатолием из храма Спаса   
Нерукотворного Образа,  –  священником, знающим и любящим историю Святой России и   
творчество православных поэтов  –  Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Есенина и Рубцова.   
     Это важное событие в жизни нашего музея произошло в год пятилетия со дня его   
основания.   
     «Пусть душа останется чиста» – повеление Николая Михайловича Рубцова, подтверждённое   
всеми, кто любит поэта и его творчество.   
     Книга продолжается воспоминаниями воспитанников детдома Шаниной Т.В., Бадьиной М.А. и   
Климовой В.М., воспоминаниями учительницы русского языка и литературы Кировского   
горно-химического техникума М.И.Лагуновой (ей был посвящён Н.М.Рубцовым первый   
машинописный сборник «Волны и скалы), а также воспоминаниями однокурсников по литинституту   
Лады Одинцовой, Анатолия Яковенко  и других.   
     Об истории появления некоторых музейных экспонатов и о подаренных музею рукописях   
Н.М.Рубцова, о состоявшейся в нашем музее встрече с командиром эсминца «Острый»  –   
адмиралом флота Капитанцем Иваном Матвеевичем и о многом другом повествуется в третьей   
части книги.

Воспоминания о Коле Рубцове Тамары Васильевны Шаниной

    Друзья Н. Рубцова по детскому дому (в основном живущие в Череповце) пригласили меня 14   
июля 2006 г. поехать в Николу, которую считают своей второй родиной. Там встретила я   
прибывшую из Хакасии, из города Саяногорска, бывшую воспитанницу Никольского детского дома   
– Тамару Васильевну Шанину. Когда я познакомилась с ней, то начала расспрашивать её о Коле   
Рубцове. Чувствуя, что она много помнит и рассказывает интересно, попросила всё, что знает   
она о поэте, написать и прислать мне.   
    Из первого её письма я узнала о тяжёлой жизни многодетной семьи Тамары Васильевны   
(из-за пьяницы отца, который избивал свою жену и детей). Мать вскоре умерла. Пьяный отец   
повёз на телеге в Никольский детский дом трёх своих дочерей, теряя временами по дороге   
младшую – Шурочку.   
    Первая встреча Тамары Васильевны с Колей Рубцовым произошла на следующее же утро по   
приезде в с. Никольское. Сёстры, находящиеся в изоляторе, вдруг услышали за дверью шорох,   
а затем шум. Кто-то карабкался по стене, и над дверью, не соединённой с потолком,   
появилась голова мальчика с тёмно-карими любопытными глазами, изучавшими новеньких   
приезжих.* Он передавал друзьям, что увидел в изоляторе: «Три девчонки. Одна – длинная,   
другая – толстая, третья – малявка».   
    Второе письмо Тамары Васильевны привожу полностью и жду третьего.

Жизнь в селе Никольском в 1943-1951 годах

    Была война. Стояли лютые морозы.   
    В детском доме нам было голодно и холодно. Валенок на всех не хватало. Казалось, ноги   
примерзали к ботинкам. На своих уроках учитель по русскому и литературе Дина Михайловна   
разрешала погреть ноги в печке. И начинала почти всегда с Коли Рубцова: трогала тихонько   
за плечо, и мальчик, как ветерок, бежал к печке. Жалела его учительница, так как он был   
худенький и маленького росточка. В спальнях тоже было холодно, дети сдвигали 2-3 кровати,   
ложились поперёк кроватей, а оставшимся матрасом укрывались сверху.   
    Возле печки при свете лучины собирались каждый вечер и читали книги. Чаще всего   
доверяли читать Жене Романовой и Коле Рубцову: они умели бойко и громко читать. После   
чтения повести Гоголя «Вий» страшно пугались и спали, укрывшись одеялом «с головой».



    В первом классе писали буквы между газетных строк. Отличникам выдавали небольшие   
книжки, между строк в них писать было легче. Иногда чернила замерзали в «непроливайке»,   
отогревали своим дыханием и руками. За отличную учёбу выдавали небольшую кучку изюма. Коля   
Рубцов был доброжелательный, со всеми ладил, особенно со взрослыми. Захочется покататься   
на санях – к конюху посылали Рубцова, зная, что конюх ему не откажет. Брали сани от коня,   
тащили толпой к реке, разгоняли и падали в сани кучей друг на друга. Часто ботинками   
ставили синяки себе от такого катания. А утром воспитатель знала, кто вчера катался на   
санях. Зимой носили воду в спальни из проруби: мыли и убирали в спальнях сами. Это была   
святая обязанность старших детей. Младшие заправляли кровати тоже сами. Самая младшая была   
Шура Шестакова. Ей всего было 4 года. Выходит она из столовой и громко кричит: «Ой, на   
горушку не взойти!» – т.е. не добраться ей до спального дома. Ребята быстро брали её под   
мышки и тащили до спальни, чаще всех это делали Коля Рубцов и Ваня Серков. Как услышат:   
«Ой, с горушки не сойти!» – так мигом сажают её на доску и спускают с крыльца на дорогу.   
    Кормили скудно: маленький кусочек хлеба с мякиной («хамок») и сахарок с кружкой чая   
или воды. Это ужин. Немногим лучше были завтрак и обед. Чувство голода было у детей всё   
время. Летом было немного легче, переходили на подножный корм: турнепс, горох, картошку.   
Однажды кто-то закричал: «Ребята, курица под домом кудахчет! Наверное, яйцо там снесла».   
Решили залезть под дом и посмотреть, но это мог сделать только самый маленький и худенький   
из нас. Таким оказался Коля, да он и сам сообразил это. «Я пролезу!» – воскликнул он.   
Долго он что-то искал там и вдруг потихоньку, пыхтя вылез с кучкой яиц: «Ребята, берите!»   
Яйца расхватали сразу. Всем хватило, кроме Коли. Одна девочка сразу заметила это и   
поделилась с ним яйцом.*   
    Трудились в поле: собирали колоски, копали картошку; готовили корм для скота:   
заготовляли веники; дежурили по столовой, кухне, пионерской, классной комнате. В огороде   
поливали, копали, сажали, пололи сами воспитанники. Ухаживали за скотом: лошадью, коровой,   
быком, овцами. Подметали и убирали возле домов тоже дети. При этом успевали ходить в   
походы на исток и устье Толшмы, в Погореловский детский дом. Играть в поиск отрядного   
красного флажка, который пионервожатая прятала в дальнем овине, а мы шли по стрелкам из   
веток и запискам в конском черепе и находили свой отрядный флажок – радовались шумно и без   
меры…   
    Однажды шли в поход на устье реки Толшмы, сделали привал, сварили кашу, поели и стали   
собираться идти дальше, путь неблизкий, а Коля Рубцов всё никак не хотел выходить из воды,   
высматривая что-то под камнем. Кто-то из ребят посетовал, что вот, мол, он какой, никого   
не слушает. И вдруг Коля крикнул: «Поймал!» Все дружно сбросили с плеч мешки и побежали   
смотреть рыбу, которую он поймал. Снова сделали привал, сварили уху, наелись, а ночевать   
пришлось на сеновале, так как в тот день и не дошли до устья реки.   
    Дети военных лет в детском доме не играли в войну, так как они всем своим существом   
чувствовали её на себе. Особенно страшно было смотреть на детей из блокадного Ленинграда,   
да и мы сами мало чем отличались от них, разве только были шустрее и бегливее. Мы их   
выхаживали. Мальчики приносили воду из реки. Девочки их мыли, одевали и кормили с ложечки   
кашей, принесённой с кухни, потому что от слабости они даже не могли ходить.   
    На карте в канцелярии отмечали флажками места наступления Красной Армии. Большинство   
детей учились на «хорошо» и «отлично», ради победы над фашистами. Выпускали стенгазету и   
вывешивали её в прихожей. Коля был редактором, а две девочки помогали ему. Уже тогда   
читали его четверостишия в стенгазете. С Колей дружила, ссорилась, мирилась, играла чаще   
всего Женя Романова, она была заводила и атаманша. Загоняла Колю под кровать и долго не   
выпускала. Он там иногда и засыпал, пока Женя не смирится.   
    Мы – несколько девочек – сидим на брёвнах возле дома, где столовая, разговариваем.   
Мимо проходят два мальчика – Коля и Ваня Серков. Их не узнать, особенно Колю: нос распух,   
глаз заплыл, лицо вздутое. Их покусали пчёлы. Кто-то спросил: «Коля, это ты?» Он жалобно   
ответил: «Я, девочки. Я это». Мы повели его к медсестре. Она намазала его укусы какой-то   
водичкой и дала ему «витаминку» (один Бог знает, где она её достала!). И всем захотелось   
быть покусанными пчёлами, и чтобы нам тоже дали «витаминку».   
    Особенно в то нелёгкое время мы любили праздники. Встреча Нового года, или попросту   
«Ёлка», был самым любимым праздником. Готовились к нему все отряды тайно, чтобы никто   
ничего заранее не увидел из их номеров. Зато сколько радости доставляли детям и ёлка, и   
Дед Мороз, и Снеговик, и скромные подарки под ёлкой, и праздничный обед – чуть побольше   
того, чем каждый день! На именины приходили колхозники, дарили нам пироги чёрные, но очень   
вкусные да яйца. Все были рады!   
    Выступали мы в сельском клубе: пели хором, плясали «Бульбу», читали стихи, тут   
отличался Коля Рубцов, который, к тому же, играл на гармошке. Ставили сценки из спектаклей   
так, что все сельские женщины плакали. Физкультурники Детского дома делали на сцене   
«звёздочку», различные «пирамиды». И всегда нас сельский народ благодарил за эти   
выступления.

    День Победы!   
    (Из третьего письма Т.В. Шаниной)

    День Победы! 9 Мая 1945 года. Утром рано, ещё до побудки, запел горн. «Вставайте!   
Вставайте!» – кричал дежурный воспитатель. «Победа! Победа!» –неслось по всем спальням. И   
дети кричали: «Гитлер капут! Гитлер капут!» И бросали подушки друг в друга, прыгали по   
кроватям, смеялись, плакали, обнимались. Ажиотаж всеобщий!   
    Кое-как оделись, заправили кровати и побежали в тот дом, где была столовая. Там нас   
построили на линейку, и директор объявил о конце войны и Дне Победы. Поздравил всех детей   
и взрослых. И снова все кричали: «Гитлер капут! Ура! Ура! Ура!» Потом в совершенной тишине   
послушали Левитана по радио. Снова кричали и радовались. На завтрак в этот день нам дали   
кашу и большой кусок хлеба.   
    Когда все расходились с линейки, Коля Рубцов запел песню, и все воспитанники   
подхватили её. Пели громко, вдохновенно, с душой. В тот день каждый из нас мечтал, чтобы   
приехали родные и взяли из детдома. Ожидание было тревожным. Дети рассказывали друг другу   
о том, какие у них были хорошие мама и боевой папа. Мы, три сестры, стояли отдельно и   
мечтали, что вот теперь обязательно приедет отец с фронта и увезёт нас домой. Но этого, к   
сожалению, не случилось…   
    Вечером этого дня мы выступали в клубе перед колхозниками. Зал был полон. Коля Рубцов   
играл на гармошке. Дети пели песни военных лет и пионерские, хором и по одному. Плясали   
белорусскую «Бульбу» под его гармонь и пение девочек. Там были такие слова:

                Из мешка бери картошку   
                И питайся понемножку.   
                Можешь есть её вареной   
                Иль в мундире запечённой!

(О такой картошке мы мечтали всё своё военное детство).   
    Коля Рубцов и Толя Мартюков со сцены читали наизусть стихи военных лет о Родине, о   
Сталине.   
    А я играла в пьесе дочку, отец которой (играл Михаил Иванович – учитель) пришёл с   
фронта домой. Мать умерла. Дочь, увидев отца, бросилась к нему  и очень громко крикнула:   
«Папа! Папа! Мой папа!» Это был крик моей души. В зале взрослые плакали навзрыд. Сценка   
очень удалась, меня потом поздравляли ребята и хвалили взрослые. Я очень радовалась! День   
9 Мая был для нас, сирот, светлым лучом любви, надежды и веры в будущее.   
    На втором этаже дома, где мы обедали, была мастерская по изготовлению деревянных   
чемоданов. Там трудились все ребята, в том числе и Коля Рубцов. Работали так старательно,   
что стук молотков раздавался по всему дому. С этим небольшим чемоданчиками уезжали те   
воспитанники, которых находили родители или родственники. Таковых было не очень много. У   
некоторых родители умерли или погибли на фронте. Таких детей было большинство.   
    …Однажды в клубе появилась вывеска: «Гипноз – Нонна Ильинична Гутман». Старшим детям   
разрешили сходить на этот сеанс гипноза. А младших и средних детей не взяли. Коля Рубцов и   
Ваня Серков, как самые маленькие ростом, залезли в окно клуба и открыли запасную дверь. И   
мы гуськом в темноте пробрались в зал. На всю жизнь осталась память от этого незабываемого   
зрелища! Гутман Нонна Ильинична – высокая, стройная, в длинном чёрном, бархатном платье;   
чёрные туфли на высоченных каблуках. Волосы чёрные, вьющиеся по плечам, также чёрные,   
внимательные глаза.   
    Она предложила всем, кроме детей, сцепить руки «в замок» и поднять над головой. Под   
счёт ходила по залу, наблюдая за всеми, особенно за детьми. Затем выбрала тех молодых   
людей, у которых на счёт «30» руки не расцеплялись. Их оказалось шестеро. Она вызвала эту   
шестёрку на сцену.   
    Боже! Что она с ними вытворяла! На слова «пчёлы» – молодые люди на потеху зрителей   
буквально отбивались от пчёл. На слова «половодье», «потоп» – садились в лодку, гребли,   
лезли на стулья, на стену, поднимали одежду, чтобы не замочить в воде.   
    Самое интересное было под конец сеанса – поставили стулья спинками друг к другу на   
расстоянии. Была вызвана девушка – учительница Капа (кстати, моя двоюродная сестра).   
Гипнотизёр провела руками вдоль тела девушки, повторяя одно слово: «Стальная, стальная».   
Затем мужчина положил девушку на спинки стульев, а Нонне Ильиничне помог встать на Капу   
сверху, и девушка не прогнулась. Гутман качалась на ней в своих туфлях на высоких   
каблуках.   
    Концерт всем очень понравился. Каким тёплым ветром занесло в нашу глушь, Николу, Нонну   
Ильиничну Гутман? Никто не знает. Осталось загадкой для всех. Утром артисты пошли в   
магазин, воспитанники детского дома провожали их до калитки. Коля Рубцов, открывая им   
калитку, говорил, что он тоже уедет отсюда, когда вырастет. Выйдя из магазина, артистка   
одарила нас всех конфетами – подушечками.   
    …Мы – старшие. В детдом пришёл новый воспитатель – Алёша (отчества не помню). Он был   
старше нас на 2-3 года. В него влюбились все девочки и мальчики. Коля Рубцов ходил за ним   
как тень. Просил рассказать о море, о моряках. Девочки отрастили красивые чёлки. Появился   
на доске приказ директора Брагина: «Остричь всем девочкам лошадиные чёлки!» Нам их   
остригли, и мы очень переживали.   
    …Утонул семиклассник Черемхин, нелюдимый, угрюмый, одинокий отличник. Алёша дежурил в   
тот злополучный день: он оказался виновен в том, что недоглядел. Сняли с работы нашего   
Алёшу. Была трагедия для всех, очень мы любили своего воспитателя.   
    Девочки тайно вышивали платочки, кто – крестиком, кто – гладью.   
    …Коля Рубцов уезжает в мореходку, мечтает там учиться. Он ходит по детдому радостный и   
гордый, он бредит морем, читает книжки только про море. В день отъезда выдали ему   
деревянный чемоданчик, бельё, сухой паёк. А девочки дарили ему свои платочки. Провожали   
его всем детдомом, как родного брата, все желали ему удачи. И не его вина, что мечта не   
осуществилась: виновато военное детство. Мы благодарны учителям и воспитателям за то, что   
они так любили нас, неприкаянных сирот.

Воспоминания Марты Александровны Бадьиной

    Марта Потанина (в замужестве Бадьина) вместе с Колей Рубцовым попала в Никольский   
детдом из Краскова. После 7-го класса Коля учился в Тотьме в техникуме, а Марта, из-за   
болезни, задержалась в 7-м классе на два года. Никольский детдом закрыли, и её перевели в   
Тотемский детский дом.   
    Как-то раз всем классом они ходили на экскурсию в лес. У техникума встретила Николая.   
Рассказала, как попала в Тотьму. И каково было её удивление, когда в один из вечеров Коля   
появился у них в детском доме с гармонью. Он разыскал Марту, спросил, можно ли ему   
поиграть. Играл в основном вальсы, а дети танцевали. Потом он ещё раз приходил. Больше   
Марта его не видела.   
    С.П. Багров также вспоминает, что Коля часто ходил вместе с ним в детские дома. В   
г. Тотьме их было три – война многих лишила родителей. Серёжа оставался на лавочке у   
ворот, а Коля шёл к детям, играл на гармошке.   
    Остро переживая своё сиротство, Рубцов не менее остро переживал и горе других детей.   
Пытался облегчить их долю, устроить праздник. Сострадание и неравнодушие – качества,   
отличавшие Колю с отроческих лет.   
    Может быть, это первооснова, на которой и рождаются истинно русские поэты?

Чёрные бани (Встреча с В.М. Климовой)

    Открывая музей Н. Рубцова в Москве, мы заранее обратились к директору картинной   
галереи Вологды – Воропанову Владимиру Валентиновичу – с просьбой выделить нам часть   
графических работ, которыми оформляли прижизненные и посмертные книги Н. Рубцова. К нам   
исключительно тепло отнеслись сотрудники этой галереи. Мы им до сих пор благодарны.   
    Среди всех этих папок оказались и старые вологодские газеты с воспоминаниями о   
Н. Рубцове.   
    Многие факты были известны, и поэтому не вошли в мою книгу. Фамилия и имя Валентины   
Михайловны Климовой, учившейся в одном классе с Колей Рубцовым в Никольской школе,   
запомнились.   
    …Однажды мне домой позвонила женщина и задала вопрос, как проехать в музей Н. Рубцова.   
Оказалось, что звонила та самая В.М. Климова, приехавшая из Вологды и остановившаяся у   
своей родственницы Климовой Александры Павловны.   
    Обе они учились в одном классе, с 5-го по 7-й, с Колей Рубцовым.   
    Разговор по телефону был долгим и интересным. Обе девочки, Валя и Шура, жили в   
соседней деревне Левино. Учились в Никольской школе вместе с детьми из детского дома.   
Когда шли на занятия в школу, собирались по 15-17 ребятишек из деревень Галкино,   
Широбоково, Соколово, Родионово, Фатьянка, Анцифириха, Софониха и т. д.   
    Колю Рубцова они прекрасно помнят. С ним было легко и весело. Он никого никогда не   
обижал, его все любили, он был простой, не хвалился своими знаниями, не кичился перед   
товарищами. Был общительный, всем помогал. Сидел на первой парте, внимательно слушал   
учителей. Старался хорошо учиться. Девочки считали, что он самый красивый у них в классе.   
Волосы тёмно-русые, глаза тёмно-карие, всегда улыбчивые. Был деликатным в обращении с   
товарищами. Сочинения писал очень хорошо.   
    Я сразу рассказала по телефону Вале и Шуре Климовым, что бывшая ученица Никольской   
школы Галина Михайловна Гаричева (ныне Матвеева) в одной из вологодских газет писала, что   
однажды учительница русского языка принесла им в класс и зачитала сочинение ученика   
младшего класса Коли Рубцова. «Слушать было не только приятно, но и поучительно», –   
заключила Галина Михайловна. Климовы говорили, что «стенгазета была на одном Коле».   
    Вспоминали, как Коля пригласил их в детский дом на новогоднюю ёлку. Деревенские   
девочки никогда не бывали на подобных праздниках. Когда они вошли – обе обомлели от   
красоты всего, что увидели. Ёлка была такая нарядная, вся блестела и искрилась. В комнате   
был полумрак. Все сидели вокруг ёлки, читали стихи, пели под Колину гармошку, танцевали,   
выступали маленькие артисты. Коля искренне радовался, сделав такой подарок своим   
одноклассникам – девочкам из деревни.   
    Обе женщины хвалили своих учителей и особенно завуча Елизавету Алексеевну, которая   
преподавала им русский язык и литературу, а также математика Александра Борисовича и   
директора школы Ивана Дмитриевича Аносова.   
    Закончив седьмой класс, все разъехались из детского дома. Вскоре здания пошли на слом.   
Но, со слов Александры Павловны, Коля Рубцов приезжал в Николу из Тотьмы и всё искал свою   
тетрадь со стихами.*  Свои стихи он от скромности никогда не читал.   
    …Валентина Михайловна посетила наш музей Н. Рубцова и в тот же день поделилась своими   
впечатлениями. Для нее всё здесь было близкое и родное. Даже стены и подиум из вологодской   
сосны напоминали запах леса и деревни.   
    Осматривать музей Рубцова людям, никогда не бывавшим в Николе и не знавшим поэта, –   
интересно.   
    Но какие же переживания охватили Валентину Михайловну и какие чувства возникали у неё,   
когда осматривала она экспонаты музея! Все эти пестери, клюквенная грабилка, фотографии:   
Коля-школьник, Коля-студент, Коля-матрос, Коля-поэт. Всё это всколыхнуло самые тонкие   
струны души. Остановилась она и у фотографии разрушенного храма в Николе. Увидела чёрные   
баньки на берегу реки Толшмы, которые теперь почти исчезли от старости.   
    А сколько раз Коля Рубцов забирался в них, играл в прятки или мечтал о чём-то своём! А   
может быть, плакал «внутри себя», как выразилась Александра Павловна. Не хотел показывать   
друзьям своё настроение.   
    Позднее, когда женился, подолгу жил в Николе, писал свои стихи, часто заходил в эти   
баньки, ища уединения, чтобы никто не мешал ему думать и творить. Поэтому и появились у   
него стихи «Что вспомню я»:

                    Всё движется к тёмному устью.   
                    Когда я очнусь на краю,   
                    Наверное, с резкою грустью   
                    Я родину вспомню свою.

                    Что вспомню я? Чёрные бани   
                    По склонам крутых берегов,   
                    Как пели обозные сани   
                    В безмолвии лунных снегов.


Воспоминания о Н.М. Рубцове Валентины Михайловны Климовой

Как это было

    Я, ровесница Николая, родилась 5 января 1936 г. В память о Рубцове я заказывала на   
областном радио в передачу «Любимые мелодии» на 60- и 65-летие исполнить «Зимнюю песню» на   
слова Рубцова. Просьба была выполнена, песню слышали и земляки из села Никольское.   
    Начальную школу Коля заканчивал в Николе, а я – Софонинскую (тогда было начальное   
образование – 4 класса). С 5-го по 7-й класс учились в Никольской семилетней школе. Школа   
была деревянная, двухэтажная. Вот судьба и свела нас учиться вместе. Сначала не очень все   
были знакомы. Наиболее чёткие –воспоминания о детстве, учёбе в 7-м классе. Коля не был   
отличником, но учился хорошо, легко отвечал на уроках. По литературе, географии и   
естествознанию были пятёрки. Возможно, эти познания пригодились Рубцову и отразились в   
творчестве. Наблюдения за половодьем на реке Толшма привлекали внимание, и Коля мечтал о   
море. На тетрадях, ручках и где угодно он рисовал якоря. Мечту побывать на море он всё же   
осуществил.

                           О школе

    Русский язык и литературу вела Аносова Елизавета Алексеевна, а в 7-м классе Попова   
Дина Михайловна, молодая, только что окончившая пединститут. Она с любовью относилась к   
нам и к предмету. Проводила литературные конкурсы на лучшее сочинение о природе и по   
художественным произведениям. Дина Михайловна организовала литературный кружок, где   
знакомились с ямбом и хореем, составляли поэтические строки, даже с юмором. Так,   
одноклассник Толя Мартюков придумал: «Сгоряча, со зла, со смеху налетел на самовар…» и др.   
    В классе выпускали стенгазету. Коля был в составе редколлегии. В одной из стенгазет   
были стихи:

                     Открывайте шире двери,   
                     Коля Лапин в класс идёт.   
                     Много пятёрок накопил.   
                     В зелёной сумочке несёт.

    Здесь интуиция подсказала Н. Рубцову: Коля Лапин был из бедной семьи, даже книги носил   
(как и я) в холщовой покрашенной сумочке, позднее получил образование и хорошую работу.   
Коля Рубцов был невысокого роста, с чёрными глазками, часто улыбающийся, на него   
заглядывались девчонки. А сидел он за первым столом от стола учителя, ему видно было: кому   
какую оценку ставят (дневников тогда не было).

Детский дом

    Дети жили в разных зданиях, в одном были спальни, в другом – столовая, пионерская   
комната и др. Дети из детдома не всегда были дружны с ребятами из других деревень. Были   
случаи, когда они проходили по дороге из школы, то мальчишки из детдома бросали в них   
камнями. Возможно, было какое-то обсуждение руководством детдома этого вопроса и, чтобы   
сдружить ребят, ребят пригласили на вечер в честь Октября (это, возможно, была 32-я   
годовщина) на праздник. Был концерт и театральная постановка о Зое Космодемьянской, роль   
которой играла молодая пионервожатая Катя Брагина. Потом нас пригласили на ужин, угощали   
винегретом и чаем (это праздничный ужин в те годы). Значит, в детдоме занимались   
патриотическим воспитанием. Есть сведения, что и Коля как-то играл роль Пушкина. А потом   
дети подружились, мы их угощали принесёнными из дома клюквой, горохом, пареницей из   
брюквы, а они нас черносливом из компота (я не помню, кто именно меня угощал). В классе   
учились девочки: Нина Попова, Римма Нехаева, Тоня Шевелёва (теперь они живут в Вологодской   
области). Ещё помню, что собирали грибы для детского дома у нас, в д. Лёвино, это в 4-х   
километрах от с. Никольского.

    Встреча в лесу

    После окончания школы Николай поступил в Тотемский лесотехникум, а я – Тотемское   
педучилище. Последний раз Колю я встретила в лесу уже в 60-х годах (точно не помню, не   
было цели запомнить). Между нашей деревней и Николой был хороший лес, туда ходили из нашей   
деревни и из Николы. Вот там я и встретилась с Рубцовым. А в то время он уже печатал свои   
стихи в Тотьме и в «Вологодском комсомольце». Одет он был в бушлат, на голове берет. Я   
спросила: «Коля, это ты пишешь стихи?» Он ответил: «Да, я балуюсь». Поговорили немного о   
жизни и расстались, больше я его не видела, но следила за материалами в «Вологодском   
комсомольце» уже после его смерти, часть их я сохранила на память. Вот и хочу передать в   
музей. Была на открытии памятника Н. Рубцову в Вологде. Рада, что его не забывает дочь   
Елена, есть внук Коля, помнят земляки и одноклассники в книге «Воспоминания о Рубцове». Я   
ещё бываю на Пошехонском кладбище, кладу цветы. Нынче даже были положены денежки (по одной   
копейке), в знак бедности поэта.

     Мои раздумья

    Я отработала в детсадах более 40 лет. Приходилось много читать детям стихов, замечала,   
как нравились стихи Н. Рубцова о животном мире, о природе. А моя внучка после чтения стиха   
о зайке сказала: «Надо пожалеть зайку Степашку, а то без него скучно будет на телепередаче   
Филе и малышам». И другие стихи проникнуты любовью, сожалением.   
    В стихотворении «По дрова» у него есть строка – «поеду к Сиперову в лес».   
Действительно, около Николы есть лес Сиперова (хозяин бывшего хутора), там тёмные красивые   
ели.   
    Да, если бы Николай прожил дольше, то его наследие было бы богаче. Обстоятельства   
жизни, его характер укоротили его жизнь. Все близко знавшие его в разные годы сожалеют о   
случившемся.   
    Светлая ему память!

    г. Вологда, февраль 2001 г.

Варежки

    В январе 2001 года в с. Никольском впервые проходили Рубцовские чтения. Гостей было   
много не только из Москвы, Питера, но и из других городов, больших и малых. К вечеру   
выехали в Тотьму. На утро, по плану, должно было состояться торжество в тотемской школе   
№ 1 (бывшей гимназии) по случаю 65-летия со дня рождения Н. Рубцова и 30-летия гибели   
поэта.   
    Шли по улицам Тотьмы толпой, фотографировали всё вокруг. Затем гости рассеялись. Я   
заметила, что идущие впереди столпились и окружили небольшого роста старушку.   
Приблизившись, я услышала возглас: «Зовите Анатолия Сергеевича Мартюкова!» Анатолий   
Мартюков – главный редактор газеты «Советская мысль» в городе Великий Устюг (в далёком   
1943-ем году именно к Толе Мартюкову положили в кровать прибывшего из красковского   
детского дома Колю Рубцова).   
    «Анатолий Сергеевич! Вы узнаёте эту женщину, уверяющую нас, что она первая учительница   
Коли Рубцова?» – кто-то задал вопрос Мартюкову.   
    А.С. Мартюков внимательно оглядел старушку и вдруг воскликнул: «Да это Лидия   
Михайловна Шишкина – наша первая учительница! Как же она изменилась! Какая молодая,   
красивая когда-то была! В тёмно-синем платье с белым воротничком. Мы любили и уважали свою   
учительницу. Она была очень добрая. Помню, как строго принимала от нас веники, которые мы   
приносили, запасая на зиму корм для овец».   
    Услышав это, Вера Владимировна Попова, общественный корреспондент газеты «Череповецкий   
металлург», вдруг схватила Лидию Михайловну за руки, сняла с её рук старые,   
заплатанные-перезаплатанные перчатки, а на её руки надела свои новые, кожаные, тёплые   
варежки. Я не растерялась, но чуть-чуть опоздала – мне досталась одна перчатка Лидии   
Михайловны. Другая – Вере Владимировне. Каждая из нас в этот момент думала о музее   
Рубцова, который должен быть создан. Хранила её более пяти лет. И вот теперь, к пятилетию   
музея Н. Рубцова, этот экспонат вместе с фотографией Лидии Михайловны мы будем   
демонстрировать своим слушателям и посетителям.   
    Лучшая баянистка, певица и поэтесса из Санкт-Петербурга, Валентина Царёва увековечила   
эту историю в своих стихах:

                     В потёртой шали, в стареньком пальто   
                     На лавочке задумчиво сидит,   
                     И под его немеркнущей звездой   
                     На варежки дарёные глядит.   
                     «Ах, Коленька! Уж больно хороши!   
                     Ты за меня, я знаю, был бы рад».   
                     А спросишь: «Где же те?» Скажу:   
                     «Ушли... Они теперь музейный экспонат».

Кировский горно-химический техникум

    «Волны и скалы», изданный в 1962 г. Б.И. Тайгиным самиздатовский сборник стихов,   
Н. Рубцов посвятил Маргарите Ивановне Лагуновой, учительнице литературы и русского языка   
Кировского техникума. Сильное впечатление произвела эта учительница на учащегося   
маркшейдерского факультета. Ни одного её занятия он не пропускал. Талантливая, умная   
преподавательница понимала, что одинокий Рубцов без профессии может пропасть, и делала   
всё, чтобы не исключили его за пропуски занятий. Она также хорошо понимала, что он не   
ординарный учащийся – резко отличался от всех на маркшейдерском факультете. «Когда первое   
сочинение его попало в мои руки, – рассказала мне по телефону Маргарита Ивановна, – я была   
поражена тем, как свободно излагал он свои мысли, уважал традиции народа, как страстно   
любил он свою деревню Николу, свой край. Всё сочинение было покрыто рисунками,   
исполненными цветными карандашами. Холмы, реки. На холмах – деревни, леса. Храмов не было   
среди этих рисунков. Но, может быть, я этого не помню. Ведь прошло более 50 лет», –   
говорит мне Маргарита Ивановна.   
    Исчез из техникума Николай Рубцов неожиданно для Маргариты Ивановны. Однако в 1955   
году она получила от него единственное письмо, содержание которого расстроило её. Письмо   
грустное, тяжёлое, тоскливое. «Помочь ему я ни в чём не могла. Он собирался служить в   
армии».

    А вот статья из газеты «Красное Знамя», г. Сыктывкар от 26 января 2006 г., автором   
которой является бывший соученик по Кировскому горно-химическому техникуму, ныне директор   
Института экологии Коми НЦ УРО РАН, академик Николай Юшкин: «Мы учились на разных курсах,   
разным специальностям и были лишь отдалённо знакомы. Был он парнем компанейским и жизненно   
опытным. Выделялся среди нас снежно-белым кашне при черной форменной шинели. О рубцовских   
поэтических опытах мало кто знал. Впоследствии сосед по общежитию Е. Ивановский вспомнил,   
что стихи Коля писал на уроках и что перед отъездом из Кировска показал друзьям исписанную   
тетрадь. Сокурсники запомнили его увлечение резьбой по дереву и задушевные песни под   
гармошку.   
    В техникуме есть музей. Его возглавляет М.А. Салтан, а в те годы нашей юности она –   
Рита Стенковенко, училась на том же маркшейдерском отделении, но курсом младше. Документов   
о Рубцове мало. Личного дела не нашли, нет и фотографии Николая. Оценки за первый курс   
неплохие: по русскому языку и литературе – четвёрки, по математике, физике, химии,   
черчению – тройки с редкими четвёрками. По иностранному языку зачёт – пятёрка.   
    Приказом от 1 июля 1954 г. нам был предоставлен отпуск на период каникул с 1 июля по   
31 августа … с выплатой стипендии. 25 января 1955 г Н. Рубцов и ещё девять учащихся,   
получивших плохие оценки по трём и более предметам, были исключены.   
    Предчувствуя такой поворот событий, Николай посвятил своему другу Николаю Шантаренкову   
прощальные стихи:

               Зима глухая бродит по дорогам,   
               И вьюга злая жалобно скулит …   
               Я ухожу до времени и срока,   
               Как мне судьба тяжёлая велит.

    Попал в Приютино, где работал слесарем-сборщиком на испытательном артиллерийском   
полигоне. Потом вернулся в Мурманск, где с рыбацкого судна был призван на Северный флот.   
Четыре года (1955-1959 гг.) службы помогли ему повзрослеть и сформироваться как большому   
поэту».




1 2 3 4 5 7 8 9 10 11 12 13 14 15