Тая Смирнова

    В.Д. Зинченко как-то рассказала, что, работая в Вологодском архиве, видела письма Таи   
Смирновой, жившей в 1955 г. в Приютине, под Ленинградом. Письма говорили о несомненном   
увлечении девушки Николаем Рубцовым. В это время поэт служил в Североморске. У Рубцова   
есть несколько стихотворений, посвящённых Тае: «Повесть о первой любви», «Т.С.»,   
«Соловьи».   

     Люблю вас! Какие звуки!   
     Но звуки ни то, ни сё, –   
     И где-то в конце разлуки   
     Забыла она про всё...   
             («Повесть о первой любви»)

     А любовь не вернуть,   
                       как нельзя отыскать   
     Отвихрившийся след корабля!..   
                          («Соловьи»)

     ...Я с другой,   
               а ты – с другим?   
     Сочинять немного чести.   
     Но хотел бы я мельком   
     Посидеть с тобою вместе...   
                          («Т.С.»)   

    Любимая изменила поэту. Что же произошло?   
    Писателю Николаю Коняеву Таисия Александровна, ставшая уже Голубевой, на его вопросы   
ответила так:   
    – У нас не было ничего серьёзного. Почему-то не нравился он мне, сама не знаю почему –   
девчонка была, что понимала.   
    Такой ответ не остановил Галину Алексеевну Мартюкову, очень вдумчивого и опытного   
исследователя, заведующую музеем Н.М. Рубцова в селе Никольском – второй родине поэта.   
Списалась она с Таисией Александровной, и ответ её оказался для Галины Алексеевны   
неожиданным:   
    «Мне было 18 лет, и это была моя первая любовь. Он (т. е. Коля) был замечательный   
человек, весёлый, хорошо играл на гармошке. Его все любили. Все хорошие человеческие   
качества, какие есть, – были у него. Мы тогда любили друг друга. Но у меня был очень   
строгий отец. Он запрещал нам встречаться. Я очень плакала. Тайком мы всё же встречались.   
Проводила его в армию, обещала ждать. Когда Коле дали отпуск и он приехал, я убежала из   
дома, спряталась (боялась отца). Коля уехал. Мы были какие-то забитые. Отец пил, гонял   
мать. Через год я вышла замуж за человека, который нравился отцу. Николай приезжал ко мне   
дважды, когда я была замужем. Запретил мужу обижать меня – «иначе из-под земли достану».   
    И Таисия Александровна, и Николай Михайлович хранили фотографии друг друга всю жизнь.   
    Вот как сам Рубцов рассказывал о Тае: «Перед самой армией я под Ленинградом в Приютино   
жил. Тогда и Тайку встретил. За ней многие ребята гонялись. Мне она тоже нравилась, как   
увижу её, думаю: всё равно моя будет. Я её ото всех отбил. Дружить с ней стали, любил я   
её. Вечером придём с ребятами в клуб, девок ни одной нет, я начинаю на гармошке играть.   
Специально на улицу выйду, играю, чтобы Тайка слышала. Потом отдам гармошку приятелю,   
чтобы тот играл, а сам к Тайкиному дому. Проберусь как-нибудь задворками и прямо к   
крыльцу. Туман стоит, вблизи даже плохо видно. Смотрю, стоит Тайка на крыльце в белом   
платье и гармонь слушает. Она думает, что я играю, а я – вот он где. Сердце стучит, и на   
душе хорошо. Выскочишь из тумана – и к ней. Она вся испугается, а я смеюсь...»   
    Прошло более сорока лет после тех приютинских встреч.   
    О себе Таисия Александровна Смирнова-Голубева рассказала немного: родилась она в 1938   
году, всего в семье было шестеро детей; с 16 лет пошла работать; закончила курсы   
бухгалтеров и двадцать лет отработала на военном заводе старшим бухгалтером. Сейчас Таисия   
Александровна на пенсии. Муж умер в 1990 году.

Поиски продолжаются...

    В марте 2004 года в газете «Труд-7» № 54 (24488) впервые были опубликованы два   
неизвестных стихотворения Николая Рубцова, написанные им в 1958 году и посвящённые Рите   
Власовой. В статье была помещена фотография матроса Коли Рубцова и девушки с пышной   
причёской и с приколотым на платье цветком. Автором этой статьи «Поцелуев мост» был   
Дмитрий Москин из г. Петрозаводска.   
    В московский Музей Н. Рубцова со всех концов России стали приходить письма и   
телефонные звонки с вопросами: «Кто такая Рита Власова? Как её разыскать? Почему поэт   
посвятил ей стихи? Вдруг сохранились ещё какие-нибудь автографы Рубцова!» Автор статьи   
сообщил лишь о том, что Маргарита Власова живёт в г. Москве и работает в детском саду.   
    После многочисленных и трудных поисков через г. Петрозаводск удалось получить телефон   
Маргариты Павловны Власовой.   
    В течение дня звоню по заветному телефону и каждый раз слышу от соседа по коммунальной   
квартире: «Нет дома. Все на работе». Лишь в восьмом часу вечера удалось поговорить с   
Маргаритой Павловной. Несмотря на поздний час мы договорились встретиться в тот же день.   
    Через час я была в квартире старого московского трёхэтажного дома.   
    Маргарита Павловна держалась приветливо, но сдержанно. В начале нашей беседы была   
немногословна, так как её воспоминания были почти полувековой давности и ей не хотелось   
ошибиться. О своих родителях смогла рассказать немного. Её отец имел политехническое   
образование, а мать увлекалась балетом.   
    Родители познакомились в Смоленске. В г. Ярцево в 1941 г. у них родилась Рита. Во   
время войны отец получил тяжёлое ранение и умер на руках у жены. Вскоре умерла и мать,   
оставив сиротами двух маленьких детей. Рита воспитывалась в Москве в детском доме на   
Шаболовке. После школы поступила на работу в типографию при Управлении делами Совета   
Министров. Узнав, что в Ленинграде живёт её бабушка, в первый же отпуск Рита поехала к   
ней. Бабушка встречала внучку на вокзале и сразу же узнала её, так как Рита была очень   
похожа на мать.   
    Гуляя по Ленинграду, на Кировском мосту девушка встретила моряка, который обратился к   
ней с вопросом: «Вы не из Ленинграда?» Узнав, что девушка из Москвы, предложил познакомить   
её с городом.   
    Моряк был первым молодым человеком, обратившим внимание на семнадцатилетнюю Риту. Это   
было приятно. Юноша был симпатичным, добрым, дарил девушке цветы и угощал мороженым.   
Мороженое особенно запомнилось ей оттого, что в детском доме его не давали.   
    Рита отметила, что Коля Рубцов был серьёзный и умный, говорил ей комплименты и не   
позволял ничего лишнего. Когда Рита призналась, что она воспитанница детского дома, Коля   
взял её руку, и девушка почувствовала с его стороны тепло и внимание. Это запомнилось на   
всю жизнь. Подобная чуткость со стороны Коли стала особенно понятна, когда Рита узнала,   
что он тоже воспитанник детского дома.   
    Свои прогулки по Ленинграду с Колей Рубцовым Маргарита Павловна вспомнила через много   
лет, будучи в одном из санаториев Вологодской области. Ведь где-то здесь и был тот детский   
дом, в котором он провёл своё детство.   
    А в том далёком мае 58-го года, гуляя по улицам города, Коля читал ей стихи, которые   
были настолько хороши, что Рите не верилось, что он сам их написал. Тогда она увлекалась   
Достоевским, любила и знала стихи Есенина и даже пела некоторые из них.   
    Коля хорошо знал Ленинград, много о нём рассказывал, в том числе и про Поцелуев мост.   
Были они там или нет, Маргарита Павловна сейчас не помнит. Адрес своего общежития она Коле   
дала, но не думала о продолжении этого знакомства. Прощаясь с Ритой, Коля сказал ей: «До   
свидания», а она ему ответила: «Наверное, прощай».   
    Коля Рубцов присылал Рите письма со своими стихами и много газетных вырезок с уже   
опубликованными стихотворениями. Трудно поверить, но девушка сомневалась в том, что   
автором этих произведений являлся её случайный ленинградский знакомый. Стихи очень   
нравились, но они ей казались чуть ли не «коллективным творчеством моряков».   
    Узнав из писем, что Рита по заданию райкома комсомола должна ехать на целину,   
советовал ей не ехать, а продолжать учёбу. На целину Рита всё же уехала, захватив с собой   
все Колины письма. Обещала писать и сообщить своё новое место жительства. К несчастью,   
оказалось, что она не захватила его адреса. Переписка прервалась.   
    Маргарита Павловна показала мне свой альбом с фотографиями того периода. Вот она,   
худенькая девушка с пышными светлыми волосами. Такой её увидел Коля Рубцов в Ленинграде.   
    На одной из фотографий Рита с группой целинников в степи. Этот снимок был помещён на   
страницах газеты «Комсомольская правда»: в те годы о целине писали много. Рита Власова   
даже попала в фильм «Пути весенние», хотя ей самой не довелось его посмотреть.   
    Вернувшись в Москву, бывшая целинница оказалась никому не нужна. Ей не давали жилья и   
предлагали вернуться туда, откуда приехала. Девушке помогли добрые люди со старой работы.   
    Прошли годы. Однажды, гуляя со своей подругой по Ленинграду и оказавшись на Кировском   
мосту, Рита сказала:   
    – На этом мосту я впервые познакомилась с моряком, с Колей Рубцовым.   
    – Как, с поэтом Николаем Рубцовым?! – удивилась подруга.   
    – Да нет, с моряком Северного флота. Правда, он писал мне стихи ... – ответила она.   
Именно подруга и рассказала Маргарите Павловне о поэте Николае Рубцове. Случайный знакомый   
моряк оказался известным русским поэтом Николаем Михайловичем Рубцовым.   
    Дома, в Москве, Маргарита Павловна перебрала все бумаги, искала на антресолях. Нигде   
ничего не сохранилось: ни писем, ни стихов, ни вырезок из газет. Нашлись лишь стихи,   
которые были переписаны ею в записную книжку, сохранившуюся чудом. А как же много их было:   
и написанных от руки, и присланных Рите в виде газетных вырезок!.. Осталось только два,   
нигде никогда не публиковавшихся:   

Я помню холодный ветер с Невы   
И грустный наклон твоей головы.   
Я помню умчавший тебя трамвай,   
В который вошла ты, сказав:   
              «Прощай!»   
Короткой встреча была, но ты   
Вошла хозяйкой в мои мечты.   
Любовь, а не брызги   
              речной синевы   
Принёс мне холодный ветер   
              с Невы.

          * * *   

Лунные сумерки, свет и тень.   
Ветер морской крепчает.   
Тебя вспоминаю я каждый день   
И вижу во сне ночами.   
Я на эсминце сейчас живу   
И на судьбу не в обиде.   
Но хорошо бы попасть в Москву,   
Чтобы тебя увидеть.   
Море. С берёз облетает листва,   
Волны корабль качают...   
Рита, ты веришь в мои слова,   
Веришь, что я скучаю?   

    Мы нашли четыре варианта стихотворения «Ветер с Невы» в 1-м и 3-м томах книги   
«Н. Рубцов» (Изд-во ТЕРРА, 2000 г.). Тот вариант, который прислал Коля Рите Власовой, –   
пятый. Я уверена, что стихотворение «Желание» (вариант стихотворения «Букет»),   
опубликованное впервые 22 августа 1958 г. в газете «Комсомолец Заполярья» (см. главу «Об   
истории «Букета»), тоже может иметь отношение к Рите Власовой. Оно написано так же в   
августе 1958 г., как и эти два стихотворения, посвящённые ей.   
    Интересно отметить, что, занимаясь с детьми детского сада хореографией под музыку   
А. Барыкина «Букет», Маргарита Павловна не подозревала, что эта песня написана на стихи её   
знакомого моряка.   
    В Государственном архиве Вологодской области хранится фотография пышноволосой девушки   
с приколотым на платье цветком. На обороте дарственная надпись: «Другу от Риты. 1959 г.   
март». Там же автограф поэта. О своём подарке Н. Рубцову Маргарита Павловна запамятовала,   
и сообщение это явилось для неё неожиданным.   
    Да и как могло что-нибудь сохраниться у девушки, не имевшей долгое время своего дома и   
жившей то в палатке в степи, то в Москве у знакомых. В чём-то её судьба похожа на судьбу   
поэта. Маргарита Павловна взяла в библиотеке сборник стихов Николая Михайловича... По   
фотографии матроса Коли Рубцова она узнала своего далёкого друга. Стала читать его стихи,   
но тех, что прислал он ей, в сборнике не оказалось.   
    Поэт Николай Рубцов ушёл из жизни «с томами стихов в голове». Не имея пристанища, он   
оставлял листочки со стихами в домах и квартирах своих друзей, знакомых, подруг, а также в   
общежитиях, порой у случайных людей... Поиски продолжаются...   
    P.S. Прошло почти 50 лет, время стирает в памяти события…   
    В книге М.В. Сурова «Рубцов» (Вологда, 2006 г.) неожиданно даже для самой   
М.П. Власовой были опубликованы листочки из записной книжки Николая Михайловича, с её   
адресом на целине: «Кустанайская обл., Октябрьский р-н, з/с Олега Кошевого. Власова Рита»   
(стр.199).   
    Видимо, переписка у Риты и Коли всё-таки была. Хотя Маргарита Павловна об этом не   
помнит.   
    Будучи человеком скромным, с тонкой душой, она всегда беспокоится о том, чтобы в её   
рассказе о встрече и переписке с Н. Рубцовым не вкралась какая-либо неточность.   
    – Упомянутый мной «невысокий рост» Коли не был причиной разлада в наших отношениях, –   
говорит Маргарита Павловна. – Мне было с ним очень интересно! Я была в приподнятом   
настроении после знакомства с Колей, с восторгом рассказывала о нём своему двоюродному   
брату в Ленинграде. Своим подругам я читала Колины стихи, написанные мне. Слова «наверное,   
прощай» были сказаны Коле потому, что я была втайне влюблена в молодого человека, соседа   
по общежитию.   
    Ещё один факт добавил Н.Н. Шантаренков.   
    Услышав рассказ Риты Власовой, на «Рубцовской субботе» 17 декабря 2005 г., Николай   
Никифорович вспомнил, как однажды ждал Рубцова в гости. Перед его приходом выбежал в   
магазин и, возвращаясь, встретил у своего дома Колю.   
    Шантаренков предложил Рубцову пригласить для пары незамужнюю подругу жены по имени   
Рита. Услышав это имя, Николай оживился и дал согласие. К сожалению, Риты не оказалось   
дома…   
    – Только теперь, – сказал Шантаренков, – я понимаю, почему реакция Рубцова на имя   
«Рита» была мгновенной и положительной.

Генриетта Евгеньевна Семёнова

    Всему своё время: время разбрасывать камни, и время собирать камни... Эта библейская   
мудрость вспомнилась после неожиданного телефонного звонка. Когда-то мне пришлось читать   
лекцию о Н. Рубцове в Центре социального обслуживания населения. Руководитель этого   
центра, Алевтина Николаевна Морозова и позвонила мне. Она напомнила о нашей совместной   
работе и сообщила, что только что вернулась из паломнической поездки в г. Вологду, где   
случайно встретилась с женщиной, бывшей в близких отношениях с Н. Рубцовым. Вот что   
рассказала Алевтина Николаевна.   
    Выйдя из Спасо-Прилуцкого монастыря, она захотела попить и с этой просьбой обратилась   
к женщине, стоящей у дома. Та любезно пригласила её к себе. Разговорившись, Алевтина   
Николаевна узнала, что хозяйка дома была знакома с поэтом Н. Рубцовым. Зовут её Генриетта   
Евгеньевна Семёнова. Алевтина Николаевна сфотографировала её, сообщила о том, что в Москве   
открылся музей Н.М. Рубцова...   
    Мы долго и безуспешно искали эту женщину. Она носила то же имя, что и жена Николая   
Михайловича.   
    Случай помог нам узнать о важных событиях в жизни поэта.   
    Надо ли говорить о том, что, как только я узнала номер её телефона, в тот же день   
состоялся телефонный разговор с Семёновой. Был поздний вечер. Передо мной лежала её   
фотография: сидящая в кресле полная пожилая женщина с платком на голове. Тихим,   
доброжелательным голосом моя собеседница предложила отложить наш долгий разговор на   
завтра, так как для неё наступило время вечерней молитвы.   
    На следующий день был очень откровенный разговор. Генриетта Евгеньевна ответила на все   
вопросы.   
    Родилась она 4 ноября 1939 г. Работала главным бухгалтером в строительной организации   
МВД. Часто ходила обедать в столовую редакции газеты «Красный Север». Днём там была   
столовая, а вечером – ресторан. Однажды за её столик подсели двое мужчин – и они   
разговорились. Это был А.И. Сушинов, зав. отделом информации «Красного Севера», и   
А.С. Шилов, сочиняющий песни на стихи Рубцова. Оказалось, что они друзья поэта Рубцова.   
Узнав, что Семёнова не замужем, Александр Иванович стал уговаривать её познакомиться с   
Рубцовым.   
    Не сразу, после долгих уговоров, Генриетта Евгеньевна согласилась познакомиться с   
Колей. Встретил он их плохо. Неожиданно грубо спросил:   
    – Что у меня дом терпимости, что ли?   
    Гостья развернулась и побежала вниз по лестнице. Сушинов побежал за ней, догнал внизу   
и стал уговаривать вернуться. Они вновь поднялись на 5-й этаж. Рубцов стал извиняться,   
пригласил в квартиру.   
    Генриетта Евгеньевна дружила и встречалась с Николаем Рубцовым с осени 1969 года до   
лета 1970 года. В свои тридцать лет Гета выглядела очень молодо. С Нинель Александровной   
Старичковой была знакома. Однажды та спросила:   
    – Ты думаешь, что ты у него одна?   
    Коля говорил Гете, что жениться на ней он не может, так как она очень добрая, а ему   
нужна жена властная, чтобы направлять его. Несмотря на это, часто делал ей предложения   
выйти за него замуж, но Гета отказывалась: её первое замужество было неудачным, и она   
боялась ошибиться.   
    Рубцов нравился женщинам. А они часто его преследовали. Однажды они с Гетой шли по   
улице, за ними назойливо следовала одна из поклонниц. Рубцов остановился и резко сказал   
ей:   
    – Отстань от меня, видишь, я иду со своей женой.   
    Как-то Семёнова уехала по работе в командировку. Вернувшись, узнала, что к Коле ходит   
какая-то женщина, и прекратила встречи. Услышав об убийстве поэта, Генриетта Евгеньевна   
долго не находила себе места, жалела его. Пошла на похороны. Вспоминает Николая   
Михайловича до сих пор. По её словам, это был простой в обращении, умный и добрый человек.   
Порой вспыльчивый, но очень отходчивый. Генриетта Евгеньевна мыла полы у Рубцова, немного   
стирала. Они часто вместе обедали. Обед готовила Гета. Иногда они ходили в столовую. Порой   
Рубцов покупал к обеду шампанское или красное вино. Но пил он немного и не сразу. Рюмочки   
у него были маленькие. Семёнова ни разу не видела его пьяным, перегаром от него никогда не   
пахло.   
    По воспоминаниям Семёновой, Рубцов был человеком православным, отмечал церковные   
праздники. Приглашал её к себе на Пасху. Любил верующих старушек и очень не любил старушек   
пьющих и играющих в карты. Ел Николай Михайлович мало. Был очень сильным: на вытянутой   
руке поднимал за ножку стул. Вставал утром около 9 часов. На столе у него всегда была   
фотография дочери Лены с белыми локонами и тёмными глазами. Иногда говорил о смерти: «Ты   
придёшь меня хоронить? Будешь ли плакать над моей могилой?» Никогда не имел кошелька, а   
деньги держал в комнате на виду. Одолжить у Рубцова деньги мог любой, часто не возвращали.   
При Семёновой Рубцов никогда не писал стихов. Говорил: «Стихи во мне».   
    Друзья у поэта были хорошие. Приходили часто, почти через день, В. Белов, А. Романов,   
В. Коротаев. Беседы вели интересные, с ними было весело. Они обсуждали свои публикации,   
часто зубоскалили, подшучивали над старыми детскими стихами Рубцова про какую-то корову.   
Романова в шутку называли «наш воевода». Иногда они ходили в гости к Борису Чулкову.   
    Этот период жизни поэта был одним из самых сложных. Он только что получил квартиру, и   
ему хотелось нормальной семейной жизни. Николай Михайлович предлагал своей жене Генриетте   
Михайловне переехать к нему вместе с дочерью, но для этого было необходимо официальное   
заключение брака. Генриетта Михайловна отказалась: кроме сложных отношений с поэтом, она   
не могла ещё оставить в деревне мать. Рубцов пытался уговорить её через сестру Тамару,   
настаивал, говорил, что хочет иметь от неё сына. Затем произошла ссора с женой...   
    Именно тогда в жизни Николая Михайловича и появилась Генриетта Евгеньевна.   
Неустроенность и травля мучили поэта. Он жаловался на интриги, которые плетутся вокруг   
него и не дают ему продвигаться, говорил, что есть люди, которые его ненавидят и даже   
преследуют. Однажды он пришёл к Генриетте Евгеньевне с разбитой головой: кто-то бросил ему   
в голову чем-то тяжёлым.   
    Когда Рубцов лежал в больнице – порезал руку о стекло – Генриетта Евгеньевна его   
навещала, приносила вишню (вишню и черешню он очень любил). Он читал ей стихи.   
    – Давай убежим ко мне домой! – предлагал Гете Коля.   
    Однажды, будучи в гостях у Семёновой, Рубцов заснул, пока Гета мыла полы. Проснувшись,   
предложил пойти в гости к Борису Чулкову, так как тот жил неподалёку. У Бориса Николай   
стал наизусть читать свою поэму «Разбойник Ляля». Читал долго, чему очень удивилась Гета,   
вдохновенно, ни разу не запнувшись. Генриетта Евгеньевна тогда ещё отметила его   
образованность, ум и великолепную память. Затем читал свои стихи Чулков, запинался.   
    Последняя встреча Рубцова и Семёновой произошла 12 декабря 1970 года. Летом и осенью   
они не виделись. Николай позвонил Гете и пригласил к себе в гости. Войдя в дом, Генриетта   
Евгеньевна оторопела. Боже, какая там была грязь! На стульях и столах висело грязное,   
запачканное консервами женское белье. Никакого привычного, по-мужски немудрёного порядка.   
    – По утверждению Дербиной, Рубцов был неряшлив в быту, неаккуратно ел, – заметила я.   
    Генриетта Евгеньевна удивлённо воскликнула:   
    – Да что вы! Он же бывший моряк! В квартире у него всегда было чисто. Бельё опрятное.   
Ел он, как и все люди едят.   
    В записках Рубцова к Рыболовову, который жил в его квартире, когда поэт уезжал, можно   
прочитать, сколько наставлений даёт другу Николай Михайлович, как надо вести себя в его   
квартире: где хранить ключ, не шуметь, чтобы не беспокоить соседей, следить за краном, не   
забывать выносить мусор во двор, куда приезжает специальная машина и т.д. Однажды, уехав в   
командировку, Рубцов прислал телеграмму Нинели Старичковой. Уезжая, он не успел закрыть   
форточку и просил сделать это за него. Трудно представить себе неряхой человека, выросшего   
в детском доме (где порядок был основой воспитания) да ещё отслужившего на флоте несколько   
лет!   
    Как же важны подобные свидетельства! Иногда мне приходится слышать упрёки в том, что   
стараюсь создать образ поэта как человека без недостатков, лишённого каких-либо   
отрицательных черт. Это не так. Все правдивые свидетельства жизни Николая Михайловича,   
какими бы они ни были, имеют ценность. Но только правдивые. Для меня это главное в   
биографии поэта.   
    Но вернёмся к воспоминаниям Г.Е. Семёновой. Генриетта Евгеньевна однажды увидела   
фотографию Дербиной в книге её стихов Воронежского издательства. Невольно вырвалось:   
«Какая страшная. Как волчица...» Видимо, об этом впечатлении Коля кому-то рассказал,   
потому что определение «волчица» с лёгкой руки Генриетты пошло гулять по городам и весям.   
    Генриетта Евгеньевна увидела книгу «Душа хранит» и попросила Колю подарить ей. Он   
написал: «Дорогой Геточке на память о нас. 12 декабря 1970 года». Затем Николай предложил   
завтра же выйти за него замуж и пойти в ЗАГС, говорил, что ему дадут двухкомнатную   
квартиру. Семёнова отказалась. Ей было тяжело и неприятно видеть в доме поэта грязь,   
неряшливые следы пребывания чужой женщины. Рубцов уговаривал. Затем начал читать свои   
стихи и стихи Есенина, затем стал петь. Гете же хотелось побыстрее уйти...   
    – Как можно любить и убить? – воскликнула Генриетта Евгеньевна.   
    Именно этот вопрос задал и офицер, сопровождавший Дербину в пересылочном отделении.   
Надзирательница, Трофимова Ольга Федоровна, стоявшая рядом, услышала её ответ:   
    – А как можно шесть месяцев ждать после подачи заявления в ЗАГС и вдруг ночью   
услышать, что у меня получше тебя есть женщины?   
    На суде, в присутствии многих свидетелей, Дербина также заявила, что убила Рубцова   
потому, что поняла: «Он не будет моим».   
    Нет сомнения в том, что это самые правдивые слова убийцы о Н.М.Рубцове. В своих   
дальнейших «воспоминаниях» Дербина их благополучно забывает и создаёт миф о большой любви   
большого русского поэта к ней, родной и неповторимой. И эта ложь, в различных   
интерпретациях, переходит из одной её книги в другую, особенно в зарубежных изданиях.   
    Повторяет эту ложь, а также её утверждение о неряшливости и бытовой неопрятности   
Рубцова и Н. Коняев.   
    Вот ещё пример. Казалось бы, хорошую книгу – «Звезда полей» – издал в 1999 г. Леонид   
Александрович Мелков, удобную для работы со стихами Рубцова. Стихотворения в книге   
располагаются в порядке прижизненных сборников стихов поэта и в порядке последующих их   
изданий, составлен алфавитный перечень произведений. Но... как же «друг Лёня» (так называл   
в своих письмах Мелкова Рубцов) предал поэта, поместив в эту книгу воспоминания убийцы.   
    Одно из них написано специально для этой книги, другое – для зарубежья.   
    Не побрезговал Леонид Александрович пообщаться с нераскаявшейся убийцей, дал ей   
возможность увеличить читательскую аудиторию и таким образом расширить пагубное влияние.   
Теперь убийца здравствует и процветает и, как мы знаем, занялась активной деятельностью в   
Петербурге. Найдя «компетентных питерских экспертов», вооружась их «заключениями», шустрая   
дамочка утверждает, что поэт умер от сердечного приступа. Любопытно то, что даже был   
проведён «следственный эксперимент» с участием Дербиной. И это через тридцать-то лет!   
Кроме того, ей предоставили эфирное время на вологодском телевидении, она ходит по   
библиотекам Череповца со своими сочинениями и даже по далёким деревням Вологодской   
области.   
    О чём же все эти выступления и публикации? Да всё о том же: любил безгранично, а умер   
сам. Так, в «Комсомольской правде» от 19 июня 2001 г. опубликована фотография Дербиной   
среди школьников деревни Павловской, Вологодской области: отвратительное зрелище – убийца   
и дети. Кто мог такое допустить? Наше время удивительно цинично. Раньше ходили в театр, на   
творческие встречи, на музыкальные вечера, теперь ходят – «на убийцу»...   
    Вспоминается событие, произошедшее в с. Никольском в год празднования 60-летия со дня   
рождения поэта. Был дан концерт силами приехавших тотемских школьников. Бойко и радостно   
дети представили зрителям бытовые картинки жизни Рубцова, в которых поэт фактически   
высмеивался. Не удивительно, ведь в основу сценария были положены всё те же «воспоминания»   
Дербиной. Оказалось, что сценарий был написан какой-то приезжей журналисткой, имени   
которой мне не удалось узнать. Из письма учительницы литературы из Череповца, Надежды   
Леонидовны Деревягиной, выяснилось, что то же самое выступление детей в Николе было и на   
55-летнем юбилее поэта. Почему происходит такое? По недомыслию?   
    Может быть, это всё та же травля, о которой и говорил поэт Генриетте Евгеньевне   
Семёновой? Как же трудно было Рубцову, как всё больше запутывался он в липкой паутине   
интриг! Грустно, но сегодня в них порой участвуют самые близкие ему люди. Люди которых   
Николай Михайлович называл друзьями. А от врагов поэт пощады не ждал. Сколько же сил и   
нервов надо было иметь! Ложь тогда, ложь после смерти... Убийство поэта продолжается иными   
способами. А Рубцов своими стихами отвечает исполнителям злой воли:   

                  Напрасно   
                          дуло пистолета   
                  Враждебно целилось в него:   
                  Лицо великого поэта   
                  Не выражало ничего!   
                  Уже давно,   
                           как в Божью милость,   
                  Он молча верил   
                  В смертный рок…   
                  …Когда же выстрел грянул мимо   
                  (Наверно, враг   
                  Не спал всю ночь!)   
                  Поэт зевнул невозмутимо   
                  И пистолет отбросил прочь…   
                                     («Дуэль»)

Дети посёлка Зубово

    В начале 1998 года у меня тяжело заболела 90-летняя тётя, Анна Игнатьевна Бизяева,   
бывший вахтёр ткацкой фабрики посёлка Зубово, Клинского района Московской области. Во   
время Великой Отечественной войны Анна Игнатьевна, оставшись с инвалидами, матерью и   
сестрой, в оккупированном фашистами районе, очень пострадала. Отказалась прислуживать   
немцам и была приговорена к расстрелу. Получив множественные ранения, Анна Игнатьевна всё   
же выжила и поправилась.   
    По окончании войны всем обитателям каморок в казармах при фабрике стали предоставлять   
квартиры и комнаты в новых трёхэтажных домах. Соседкой Анны Игнатьевны по коммунальной   
квартире на первом этаже оказалась Антонина Дмитриевна Калинина, тоже много пережившая во   
время немецкой оккупации. Она очень обрадовалась моему приезду, так как устала обслуживать   
мою больную тётю.   
    В 7 часов вечера становилось темно, старушки ложились спать. Мне приходилось   
перебираться на большую коммунальную кухню, зажигать настольную лампу и работать. В тишине   
заснеженного посёлка, при мягком свете лампы стихи Рубцова звучали по-особому. Газетные   
статьи, воспоминания о поэте, его творчество и биография, редкие фотографии, разложенные   
на старенькой клеёнке стола, были в то время для меня основным занятием по вечерам.   
    Иногда шум на лестничной площадке прерывал мою работу. Там собиралась молодёжь.   
Мальчишки матершинничали, девчонки хихикали, некоторые покуривали и грызли семечки. Утром   
приходилось наводить там порядок. Однажды не выдержала. Открыла входную дверь и неожиданно   
для ребят говорю:   
    – У меня спят две больные старушки, поэтому потихоньку, на цыпочках, пройдите ко мне   
на кухню, а я вам сейчас вынесу стулья.   
    Ребята удивились, но подчинились приглашению незнакомой им пожилой женщины. Расселись.   
    – Я сейчас вам буду читать стихи русского национального поэта-классика Николая   
Михайловича Рубцова. А по окончании вы мне скажете, понравились ли они вам.   
    Изредка комментируя, читала всё подряд: и «Тихая моя родина», и «Родная деревня», и   
«Аленький цветок», и «Я буду скакать по холмам...», и «Вечернее происшествие» («Мне лошадь   
встретилась в кустах...»)... Затем кратко рассказала биографию поэта. Ребята сидели как   
заворожённые.   
    Потом открыла несколько сборников со стихами Рубцова и предложила выписать   
полюбившиеся. Попросила написать без ошибок и обратить внимание на пунктуацию, так как это   
очень важно при чтении стихов.   
    Ребята стали выбирать то, что им понравилось. Меня особенно удивил самый отчаянный из   
них – Федя Кныжов. Он выбрал «Я переписывать не стану из книги Тютчева и Фета...» На мой   
вопрос, почему ему понравилось именно оно, ответил:   
    – Мне нравится, что сам себе Рубцов не будет верить, если придумает себя – «особого   
Рубцова».   
    Маленькие дети выбирали стихи короткие, ведь большие им было трудно одолеть. Катя   
Павлова, ученица 8 класса, по моей просьбе, согласилась пересказать биографию Рубцова.   
    Маленький «клуб Рубцова» стал часто собираться на этой кухне после занятий в школе.   
Проверяли: кто что и как выучил. Для разнообразия как-то поставила им кассету с записью   
12-летнего Максима Трошина, исполняющего вальс «На сопках Маньчжурии». Ребятам так   
понравилось, что они попросили: «Давайте разучим эту песню». Мы пели и сравнивали, у кого   
лучше получается. Больше всего в этой истории меня поразила соседка Антонина Дмитриевна,   
принявшая горячее участие во всех наших делах. Вместе с нами она пела и определяла, кто   
лучше поёт.   
    – Антонина Дмитриевна! Вы не сердитесь, что у нас на полу весь линолеум потускнел? –   
как-то спросила я.   
    – Да что вы, это же у нас с вами праздник ежедневный. Занятия с детьми дороже любого   
линолеума! – ответила она.   
    А как мы готовились с детьми к Рубцовскому вечеру! Антонина Дмитриевна повесила на   
окно кухни новые занавески, покрыла газовую плиту скатертью. Мы расставили на подоконнике   
графические работы лауреата многих международных премий художника С. Харламова,   
посвящённые 600-летию победы на Поле Куликовом. На столике поставили акварельные работы   
«Спасо-Прилуцкий монастырь», «Улица Н. Рубцова» и др., уже подаренные мне рубцововедами из   
г. Артёма. Дети купили разноцветные воздушные шары и повесили их где только можно,   
поставили в вазу цветы. Разослали пригласительные билеты родителям. Но кроме мамы одного   
мальчика никто не пришёл – видимо, все были очень заняты.   
    Я приготовила небольшие сюрпризы: в целлофановые пакеты положила по портрету   
Н. Рубцова, 2-3 конфетки и ещё что-то. В каждый пакетик положила и булавочки, чтобы дети   
смогли ими прикрепить портреты.   
    День прошёл незабываемо. Мои «подшефные» привели своих младших братьев и сестёр; я   
фотографировала каждого, кто выступал (для этого праздника был куплен   
фотоаппарат-«мыльница»). Честно признаться, фотографировала первый раз в жизни, но снимки   
вышли отличные (подарила позднее каждому выступавшему с благодарственной надписью). По   
окончании торжества мы разыграли сборники стихов Н.М. Рубцова. Как же радовались те, кому   
досталась книга!   
    Когда стали расходиться, решили сфотографироваться все вместе у крыльца. И вот передо   
мной лежит этот необыкновенный снимок: человек 15 детей, радостно улыбаясь, стоят с   
подарками, и каждый держит как святыню перед собой портрет Рубцова. У некоторых на руках   
младшие братья и сёстры.


Открытие памятника Н.М. Рубцову в Вологде

    26 июня 1998 года в Вологду съехались гости со всех концов России на открытие второго   
памятника Рубцову. Первый был открыт в 1985 году в Тотьме, где Коля Рубцов учился в   
Лесотехническом техникуме. Автором тотемского памятника был В.М. Клыков.   
    Открытия памятника в Вологде все давно ждали. Оно затягивалось по разным причинам.   
(Инфляция и разорение банков обесценили собранные людьми деньги.) И вот, наконец, в одной   
из вологодских газет – портрет скульптора A.M. Шебунина, работающего над своим   
произведением, и сообщение даты открытия вологодского памятника Рубцову.   
    Уже вечером 25 июня мы были в Петровском сквере, у домика Петра I, на берегу реки   
Вологды. Памятник был закрыт полотном. На следующий день вновь пришли туда за час до   
открытия. Мне хотелось увидеть автора – Александра Михайловича Шебунина.   
    – Да вон он, с кем-то разговаривает, – указал на скульптора незнакомый человек.   
Подошли к нему. Волнуясь, объясняю что-то про своих зубовских «подшефных», полюбивших   
стихи Рубцова; говорю о дочери поэта и, чтобы не быть голословной, вручаю Александру   
Михайловичу фотографию Е.Н. Рубцовой с четырьмя детьми на её даче под Питером. Когда-то   
Лена сама подарила мне этот снимок.   
    Рассказ мой, видимо, выглядел убедительно. Скульптор раскрыл свой дипломат и вынул   
огромную толстую книгу, озаглавленную «A.M. Шебунин». На глянцевых страницах книги были   
работы скульптора, страницы его биографии, портреты матери, детей. Чей-то голос рядом со   
мной воскликнул:   
    – Какой великолепный подарок вы получили неожиданно!   
    – Не я, не я, а мои «подшефные», зубовские дети», – отвечаю.   
    Когда закончилась процедура открытия памятника и были возложены цветы, внутренний   
подъём и сама атмосфера открытия подтолкнули меня к дерзкому поступку. Заметив, что не   
отключён микрофон и кто-то проверяет свой голос: «Раз, два, три», – воскликнула:   
    – А можно стихи почитать?   
    Много голосов одновременно ответили:   
    – Читайте! Читайте!   
    И под вековыми деревьями на берегу реки, у памятника Н. Рубцову, зазвучали стихи   
поэта:   
 Привет, Россия – родина моя!   
 Как под твоей мне радостно листвою!   
 И пенья нет, но ясно слышу я   
 Незримых певчих пенье хоровое...   
    В голове мелькнула мысль, что это сон, что кто-то другой стоит на площади, читает   
стихи перед огромной массой народа. Появился страх, вдруг забуду строку, вдруг опозорюсь?   
Взяла себя в руки и дочитала до конца всё стихотворение Рубцова. (Потом в вологодской   
газете Наталья Серова в своей статье напишет, что в неотключённый микрофон люди читали   
стихи, хотя мое чтение было единственным.)   
    Приехав с щедрым подарком Шебунина в посёлок Зубово, собрала детей и рассказала им об   
открытии памятника. Ребята внимательно рассматривали книгу Александра Михайловича и решили   
написать ему письмо, в котором благодарили за подарок, просили передать привет и низкий   
поклон его маме. (К этому времени мы уже знали биографию этой женщины из статьи,   
присланной нам череповецкой общественной корреспонденткой В.В. Поповой. В ней   
рассказывалось, что отец скульптора, участник Великой Отечественной войны, женился в   
Германии на девушке, угнанной из России немцами и прошедшей все муки ада.) Мы благодарили   
жену и двух дочерей Александра Михайловича за их помощь и поддержку в его творчестве. Не   
зная адреса скульптора, решили послать письмо со всеми нашими многочисленными фотографиями   
на адрес Вологодской писательской организации.   
    И вот получаем ответ: «Дорогие ребята и Майя Андреевна! Спасибо вам за такое доброе,   
хорошее и интересное письмо! После него мне хочется работать ещё лучше. Рад вам сообщить,   
что я работаю в мастерской, в которой сиживал когда-то и Н.М. Рубцов. Там стоит бюст   
поэта, отлитый бесплатно рабочими Череповецкого металлургического завода. К моему   
пятидесятилетию я подарю его городу Череповцу».   
    Кроме того, мы получили череповецкую газету, в которой была описана работа нашего   
маленького «клуба Рубцова» в посёлке Зубово. В газете поместили и фотографию всех наших   
ребят на крыльце дома с подарками и портретами Рубцова. От редакции в газете было   
написано: «Этот интересный опыт работы с детьми следовало перенять и распространять   
повсеместно».

Детский дом в Краскове

    Осенью 1942 года Коля Рубцов поступил в Красковский детский дом, в 18-ти км от   
Вологды. Детский дом располагался в бывшей дворянской усадьбе, когда-то принадлежавшей   
известному русскому писателю Всеволоду Михайловичу Гаршину. Заведовала им необыкновенная   
женщина Евдокия Михайловна Киселёва, получившая хорошее образование в гимназии города   
Нижнего Ломова Пензенской губернии.   
    Евдокия Михайловна сумела превратить этот детский дом в один из лучших в области.   
Прежний директор детдома, которого посадили за воровство, довёл его до ужасного состояния.   
Дети голодали. По воспоминаниям Евгении Павловны Буняк, они питались мороженой картошкой,   
которую искали в поле. Именно в детский дом Киселёвой стали привозить детей-дистрофиков из   
блокадного Ленинграда.   
    Евдокия Михайловна была человеком высокой культуры, тонко чувствовала природу, любила   
и знала литературу, неплохо пела. В детдоме проводили занятия по музыке, развитию речи,   
рисованию. Возможно, что стихи, музыка, сказки Пушкина, прочитанные воспитательницами,   
нашли отклик в душе маленького Коли Рубцова.   
    Учительница из села Никольское, Шамахова Нина Александровна, писала в Красковский   
детский дом о том, что дети, поступившие к ним оттуда, были опрятно и тепло одеты,   
организованны, умели хорошо петь, любили танцевать матросский танец. С особым   
воодушевлением они пели песню про матросов:   

   Будем, будем мы матросами,   
   Поедем на моря,   
   Будут с лентами фуражки   
   Воротник с полосками,   
   А рубашка нараспашку,   
   Белая, матросская…

    Среди этих 52-х детей был и Коля Рубцов, которого по достижении семи лет перевели в   
Никольский детский дом вместе с Женей Романовой, Тоней Шевелёвой, Мартой Потаниной, Вилем   
Северным, Гогой Кукушкиным и Колей Лебедевым. Всего 20 человек. Кто знает, быть может,   
любовь к морякам, а в дальнейшем и к морю запала в душу маленького Коли именно в   
Красковском детском доме.   
    Низкий поклон таким замечательным людям, как Евдокия Михайловна Киселёва и   
воспитателям её детского дома, людям старшего поколения, которые как могли спасали и   
сохранили жизнь осиротевшим детям. Одним из них был будущий большой поэт, классик русской   
литературы Николай Михайлович Рубцов.   
    Эту историю мы узнали из статьи О. Макеевой из г. Череповца «Красковский детский дом и   
его директор». Об этом рассказала Макеевой внучка Евдокии Михайловны – Наталья Трофимовна   
Батурина, сотрудница череповецкого музея.

Иван Алексеевич Серков

    С воспитанниками Никольского детского дома, в котором провёл Николай Михайлович свои   
сиротские годы, мы дружим и переписываемся уже много лет. На Рубцовских чтениях в Николе   
встречаемся, и встречи эти всегда плодотворные и радостные. Во время нашей поездки, 8   
августа 2003 года, мы встретились и я подарила им свою небольшую «самиздатовскую» книжечку   
«Н. Рубцов. Малоизвестные факты биографии» с дарственной надписью.   
    Антонина Алексеевна Чумеева поведала нам, что везёт воспоминания своего брата Вани   
Серкова, бывшего воспитанника детского дома, в Никольский музей Рубцова. Она предложила   
передать их в наш Московский музей. Мы были рады столь щедрому дару, но смущало отсутствие   
разрешения самого Ивана Алексеевича. Позднее мы узнали, что И.А. Серков был доволен   
поступком сестры.   
    Сжимается сердце и на глаза наворачиваются слёзы, когда читаешь эти воспоминания.   
Хотелось бы дать полный текст, но он очень большой, поэтому постараемся выделить самое   
главное. Бывший детдомовец, затем крановщик, а ныне пенсионер, И.А. Серков написал о Коле   
Рубцове с чувством глубокого уважения и любви, очень искренне и откровенно. У нас с ним   
завязалась переписка, мы послали ему благодарность от своего Музея и Фонда Н.М. Рубцова. В   
ответ получили письмо: Иван Алексеевич не только благодарил, но и дополнил свои   
воспоминания.   
    Ваня Серков попал в детский дом, когда у Коли Рубцова был уже трёхлетний стаж   
пребывания там. Мальчики учились в третьем классе. Коля, заметив, что Ваня очень страдает   
и плачет, забившись в угол, стал его утешать и успокаивать. Ваня увидел в нём друга.   
Кровати их стояли рядом, ночи были холодные, и мальчики часто спали вместе, стараясь   
согреть друг друга. Вечерами Коля читал вслух книги при свете керосиновой лампы. Однажды   
он, читая «Остров сокровищ», вдруг воскликнул: «Я обязательно буду моряком!» Колю любили и   
уважали и воспитатели, и мальчики. Ребята даже спать ложились по его команде.   
    У Коли и Вани была общая «прятка», где хранили самое ценное – хлеб. Его нарезали   
кубиками, морозили, а потом, перед ночным сном, сосали, как конфеты. Воспитатели   
организовывали походы, соревнования, ставили концерты силами детей. Коля, умевший играть   
на гармошке, был самым активным. К юбилею А.С. Пушкина Коле Рубцову поручили роль   
Александра Сергеевича. Пушкин из него получился отличный. Стихи поэта он читал   
вдохновенно, все были в восторге.   
    Пришло время расставаться. После окончания 7-го класса детей отправили по   
распределению для продолжения образования. Одному Коле было дано право выбора, и он,   
конечно, выбрал Рижское мореходное училище. Тоскливым было расставание друзей... На   
прощание Коля на мостках вырезал крупными буквами свои инициалы, думая, что уезжает   
навсегда, но вернулся, подавленный и огорчённый.   
    – В чём дело? – спросили его.   
    – Там такой горох не берут! – ответил Рубцов и со злостью срезал с мостков свои   
инициалы.   
    Через 14 лет Ваня решил навестить свою малую родину. Август выдался тёплым. Он   
остановился в родной деревне Родионове. На другом берегу реки Толшмы находился их детский   
дом. Ваня случайно узнал, что Коля сейчас в Николе, и тут же побежал туда, надеясь застать   
его. Сердце готово было выскочить из груди, только бы успеть. И вот маленький домик. Дверь   
в него открыта. Тихонько заходит и видит: на полу, на коврике среди игрушек, сидит   
маленькая девочка – это была Леночка, дочь Рубцова. В другой комнате, в горнице, за   
пишущей машинкой сидел лысоватый мужчина.   
    – Неужели это Коля? Коля!   
    – Ваня? Ваня Серков!   
    Они обнялись. Щёки у Коли были мокры от слёз, и у Вани – комок в горле...   
    Они долго рассказывали друг другу о своей жизни за прошедшие 14 лет. Три незабываемых   
дня они провели вместе. Как бы окунувшись в детство, они вспоминали о детдомовской жизни   
всё до мелочей. И, конечно, все свои детские забавы: прыгали, кувыркались на песке,   
плескались в речке, связав рубашки, ловили рыбу, фотографировались. В один из этих дней к   
ним приехал Сергей Багров. Вечером на берегу реки Толшмы развели костёр. У костра Коля   
читал свои стихи, Иван с Сергеем слушали его, как заколдованные. После отъезда Багрова, в   
последний день их встречи, Рубцов предложил вечером разжечь прощальный костёр, напечь   
картошки. С удовольствием ели, как бывало в детстве. Пели песни, которые пели в детдоме. И   
так было легко, вольготно... Они забыли, что им по 28 лет. Ваня напомнил Коле, как он   
писал в детстве стихи. Коля сказал: «Ваня, ты тоже можешь писать стихи», – и тут же   
сочинил какое-то стихотворение. Может быть, об этой встрече – «Прощальный костёр»?  
 
 В краю лесов, полей, озёр   
 Мы про свои забыли годы.   
 Горел прощальный наш костёр,   
 Как мимолётный сон природы...   

    Досыпали они на чердаке. Разбудили их утром женские голоса:   
    – Мы пошли на сенокос. Ребёнок – в люльке.   
    Это был голос Геты, жены поэта. Коля остался нянчить, а Ваня пошёл в свою деревню.   
    Через 7 лет Коли не стало. Когда Ваня узнал об этом, не поверил. От безысходного   
чувства горя у него родились стихи «На смерть Рубцова»:   

Я вышел в ночи к нашей родине тихой   
И тихо спросил: «Как, старушка, дела?»   
А ветер мне на ухо тихо, так тихо:   
«Неважно, братишка, ведь плачет она».   
Я видел, как плачут душистые розы,   
Я слышал, как скрипнул овин у села...   
И слёзы на ветвях кудрявой берёзы,   
И тучка в сторонке их тихо лила.   
Вдруг ветер заплакал,..   
Заплакал и я...   
(И мрачной казалась мне суть бытия).   
Туманная речка, как тихий котёнок,   
Ласкаясь, прозрачные воды несла...   
То родина-мать Николаю Рубцову   
Прощальные слёзы в реку собрала!   

    Ещё одно воспоминание Серкова: гуляя с Николаем Михайловичем, он обратил внимание, что   
Коля каждый раз крестился, проходя мимо храма, даже разрушенного...

Смородина, мёд и веники

    В одном из писем, полученных нами от И.А. Серкова, он написал, что часто улыбается,   
вспоминая две смешные истории, которые произошли с ним и Колей.   
    Стали замечать, что кто-то по ночам обирает детдомовскую смородину. Ване и Коле дали   
задание подежурить ночью и найти похитителя. Ребята подошли к заданию ответственно. Когда   
все угомонились и заснули, Коля с Ваней вышли на дежурство. Каково же было удивление   
мальчиков, когда оказалось, что похитителями были птицы! Юным сторожам захотелось не   
только доложить, кто вор, но и предъявить самих ночных разбойников. Как это сделать?   
Решили вынести из бани простыню, растянуть её за четыре угла, притаиться и, когда птицы   
сядут на неё, молниеносно накрыть их этой простыней. Долго ждали ребята, замерев, надеясь   
на удачу, но птицы так и не сели. Стало светать. Было решено вернуть простыню на место, но   
глянули – и ахнули. Она вся оказалась покрыта птичьим помётом. Возвращать в таком виде   
орудие ловли было нельзя и решили закопать её в землю. Благодарность за спасение   
детдомовской смородины они всё же получили.   
    Второе задание, порученное Ване и Коле, было очень неприятным. Надо было вычистить   
туалет. За эту тяжёлую работу обещали наградить их мёдом в сотах. Ах, как хотелось мёда! В   
мечтах о сладком угощении мальчишки даже перевыполнили порученное задание. Мёд был душист   
и вкусен, но налетели пчёлы и здорово покусали ребят. Пришлось прятаться в бане. Надолго   
запомнился ребятам вкус этого мёда!   
    Тоня Шевелёва, в настоящее время Антонина Александровна Силинская, была вместе с Колей   
Рубцовым переведена из Красковского детского дома в Николу. В Никольском детдоме были   
овцы, для которых дети заготавливали на зиму веники. Хранились они на чердаке одного из   
домов. Тоня с Колей часто забирались по лестнице наверх, сидели у самого входа и вели   
разговоры. Однажды кто-то заметил их заветное место и начал дразнить: «Веники! Веники!»   
Так к ним это прозвище и пристало.

«Зелёные цветы»

    В 1978 году режиссёром Б.М. Конуховым был сделан фильм о Н.М. Рубцове «Зелёные цветы».   
Для школьников и учителей, которым часто рассказываю о поэте, мне захотелось приобрести   
эту кассету, и я позвонила режиссёру фильма. Борис Михайлович сказал, что, когда фильм был   
сделан, видеокассет ещё не было, и у него самого этого фильма нет. Посоветовал обратиться   
в архив.   
    Руководство архива находится в Москве, на Б. Никитской улице. Добираясь туда, мечтала   
только о том, чтобы фильм сохранился. Но там узнаю, что если, на наше счастье, фильм   
найдётся, переписать его на видеокассету будет очень дорого, даже если будет представлен   
запрос от школы (в то время планировалось открыть наш музей в одной из московских школ).   
Для встречи с каким-то начальником, который должен был решить нашу проблему, мне назначили   
время. Сижу, жду высокое начальство, надеюсь: вдруг пойдут навстречу нашей просьбе. Время   
идёт – начальник не появляется. Сижу в комнате, где много столов и за каждым – сотрудник   
этого отдела.   
    Не выдерживаю и так тихо-тихо начинаю читать одно за другим, с некоторыми   
промежутками, стихотворения Н. Рубцова. Меня не останавливают, не сердятся. Чувствую   
заинтересованность, расхрабрилась и читаю концовку стихотворения «Русский огонёк»: 
  
За всё добро расплатимся добром,   
За всю любовь расплатимся любовью...

Спасибо, скромный русский огонёк,   
За то, что ты в предчувствии тревожном   
Горишь для тех, кто в поле бездорожном   
От всех друзей отчаянно далёк,   
За то, что, с доброй верою дружа,   
Среди тревог великих и разбоя   
Горишь, горишь, как добрая душа,   
Горишь во мгле, – и нет тебе покоя...   

    – Чьи стихи вы нам читаете? – спросила сотрудница за ближайшим столом.   
    – Русского национального поэта-классика Николая Рубцова, – отвечаю.   
    – Начальство наше не пришло. Я советую вам идти домой. Приходите через неделю с чистой   
видеокассетой. Мы вам поможем получить запись этого фильма. Уж очень стихи у Рубцова   
хорошие, добрые. Видимо, действительно классик.   
    Не могу передать свою радость, когда через неделю у меня оказалась кассета в   
ярко-жёлтом футляре с фильмом «Зелёные цветы». Спасибо этой женщине, спасибо Рубцову.   
Благодаря его стихам мягче становятся души и сердца людские.   
    От нас фильм разошёлся по всем городам и весям России. Подарили кассету с фильмом и   
Борису Михайловичу Конухову, а от него получили целую сумку с подлинными фотографиями   
Рубцова, которые Конухов собрал ещё в 1978 году при подготовке фильма. В настоящее время   
эти фотографии входят в экспозицию нашего Музея Н. Рубцова в Москве.

На «вилле» Г. Фокина в Находке

    Познакомившись с записками-воспоминаниями Геннадия Фокина «Полонез Огинского» и узнав,   
что этот писатель служил на эсминце «Остром» в Североморске с Н. Рубцовым, наши   
друзья-рубцововеды из Приморского края З.И. Дубинина, О. Дубинина, О.Г. Коротеева и их   
родственники из Белоруссии решили во что бы то ни стало найти самого Г.П. Фокина. Их   
встреча произошла в Находке на так называемой «вилле» писателя.   
    «Вилла» представляла собой железобетонную лодочную станцию, упирающуюся одним концом в   
Японское море. Когда открывали её заднюю стенку, то волны готовы были выплеснуться и   
залить пол. Временами шум волн заглушал разговоры гостей.   
    Примечательно, что на стене «виллы» были автографы её гостей: Тура Хейердала, Анатолия   
Приставкина, чехословацких путешественников Гонзалко и Зигмунда, писателей В.И. Белова и   
В.П. Астафьева и его супруги М.С. Корякиной.   
    Своей открытостью, достоинством и внешностью мужественного бывалого моряка Геннадий   
Петрович покорил сердца гостей. Вот что он рассказал о своём друге Н. Рубцове, с которым   
служил на эсминце четыре года (с 1955 по 1959 г.).   
    Впервые встретились они на лесопилке в Архангельске, куда собрали до 300 человек   
новобранцев. Откуда-то появился там старичок со скрипочкой, увешанный бубенчиками,   
дудочками. Новобранцы заказывали ему разные песни. Внимание Фокина привлёк небольшого   
роста черноглазый паренёк, воскликнувший: «Дед! А «Полонез» Огинского можешь?» Дед   
исполнил и его заказ. Когда новобранцев погрузили в вагоны, Геннадий Петрович заметил, что   
паренёк, заказавший такую необычную музыку, оказался в его вагоне.   
    Поезд мчал их в Мурманск. После высадки они всю ночь куда-то шли. Пришли в   
Североморск. Фокин шёл рядом с этим пареньком, оказавшимся впоследствии Николаем Рубцовым.   
Эсминец «Острый», на котором им предстояло служить, стоял в доке завода РОСТа. Геннадий   
Петрович попал в кубрик на корме, где жили матросы, машинисты, котельщики. А Рубцов – в   
кубрик на 20 человек, здесь обитала «элита» – артиллерийская часть корабля. Они были ближе   
к командирам.   
    Для профессии визирщика-дальномерщика, которую приобрёл Рубцов, надо было уметь думать   
и мгновенно принимать решения. Видимо, командиры отметили у Николая Михайловича эти важные   
черты характера. Рубцов был человеком общительным, а в «элите» этого недоставало: ребят   
сковывало присутствие командиров.   
    Рубцов часто приходил в кубрик Фокина: его тянуло к машинистам и кочегарам. Там были   
гармошка и гитара. Он брал гармонь и запевал, все подтягивали за ним. Часто читал стихи.   
    Николай принимал участие в работе литературного объединения, созданного при   
Политуправлении Военно-морского флота г. Североморска. Стал печататься в газетах   
Мурманской области, даже в центральных газетах страны.   
    Однажды зимой он отправился получать гонорар, пришедший ещё в сентябре. Взял с собой   
Фокина. Процедуру увольнения прошли хорошо. Сменили подворотнички, надраили бляхи и   
пуговицы. В общем, подготовились так, чтобы не получить замечания. Гонорар (по тем   
временам большой – 400 рублей) получили быстро. Решили у спекулянтов купить бутылку водки.   
(В то время по всему Североморску был строгий сухой закон). Водку купили, но к ней нужна   
была закуска. Вошли в ближайший гастроном и увидели, что там греется патруль. Боясь   
обратить на себя внимание, купили только пряники. Патруль остался в гастрономе. Зашли за   
какие-то сараи. Только хотели откусить по прянику (они оказались чёрствыми), является   
патруль и забирает всех в комендатуру. Ситуация приняла серьёзный оборот: водка была   
запрещена. Ребята поняли, что дело подсудное.   
    В комендатуре, недолго думая, Коля начал читать стихи.   
    – Чьи стихи читаешь, матрос? – спросил дежурный офицер.   
    – Свои, – ответил Николай.   
    – Давай читай ещё, – попросил старший лейтенант. Он оказался любителем поэзии.   
    – И представляете, – рассказывал далее Фокин, – Коля всю ночь читал ему и свои стихи,   
и Тютчева, и Есенина, которых я тогда не знал. Я дремал, время от времени просыпался, а он   
всё читает и читает.   
    Наутро их отпустили на эсминец с благодарностью за выполненную ими в комендатуре   
«ночную работу». Так, благодаря стихам Коля спас и себя, и Фокина от судебного   
разбирательства.   
    В конце беседы Г.П. Фокин добавил, что его посетил В.П. Астафьев и оставил ему свою   
книгу «Царь-рыба» с автографом, а М.С. Корякина, его супруга, восторженно отозвалась о   
Н. Рубцове.   
    В Приморском центре Н. Рубцова, открытом З.И. Дубининой и О.Г. Коротеевой, есть журнал   
отзывов «Горница», в котором Геннадий Фокин оставил следующую запись:   
    «Сегодня состоялось выездное заседание о Рубцове. Думают о встрече любители его поэзии   
от Белоруссии до Находки. Будет резонанс во всём Рубцовском мире. Друзья, читайте Рубцова   
при любой погоде! г. Находка, бухта Подсосёново, 19.08.02 г.». Все присутствующие   
расписались под его автографом. Кроме того, Г. Фокин каждому подарил свою книгу «Залив   
Америка».   
    Какие интересные страницы из жизни Н. Рубцова мы узнали от Г. Фокина! Он сумел   
дополнить воспоминания В.Сафонова, служившего на другом корабле и участвовавшего с   
Н. Рубцовым в одном литобъединении.

    Нам предоставилась удивительная возможность опубликовать любопытный документ, который   
мы получили из архива.   
    Архивные материалы о прохождении службы старшего матроса Рубцова Николая Михайловича   
были собраны по поручению Начальника Генерального штаба Вооружённых сил Российской   
Федерации первого заместителя Министра обороны Российской Федерации Генерала армии   
Ю.Н.Балуевского. Это было сделано в 2006 году  к семидесятилетию со дня рождения   
Н.М.Рубцова.


приказ 371


Станислав Александрович Панкратов

    Встреча с главным редактором петрозаводского журнала «Север», Станиславом   
Александровичем Панкратовым, произошла на пристани в Кижах. Станислав Александрович   
проходил вместе с Н. Рубцовым срочную службу на Северном флоте. Мы встретились летом 2004   
г., когда он был в отпуске.   
    Панкратову было лет 70, когда мы с ним познакомились. Человеком он был колоритным:   
много повидавшим, обаятельным, могучим, по-мужски красивым. Журнал «Север» – его детище.   
«Привычное дело» В.И. Белова впервые увидело свет именно в этом журнале в 1966 году. В   
тяжёлые времена, в перестройку, журнал чуть не погиб: резко сократилось число подписчиков.   
В это время Панкратов был вынужден уйти из журнала. Вернувшись на должность главного   
редактора, Станислав Александрович обратился к истории Карелии и Петрозаводска,   
рассказывал в журнале о том, чем был славен этот край, что имел и что безвозвратно утерял.   
Главный редактор «Севера» с удовольствием поместил в журнале в № 11-12 за 2002 год все   
материалы, присланные из музея Н. Рубцова г. Дзержинска. Обещал опубликовать исследования   
сотрудников московского музея Н. Рубцова, которые могли бы заинтересовать читателей, – и   
опубликовал в 2004 году (№ 11-12) мою статью «За всё добро».   
    Воспоминания С.А. Панкратова касались его службы в Североморске в те годы, когда там   
служил и Николай Рубцов.   
    В нашей стране к морякам относятся уважительно, морская служба почётна. Да и сами   
моряки гордятся этой профессией и любят её. Об этом писал Рубцов:   

     Никем на свете не гонимый,   
     Я в этот порт явился сам   
     В своей любви необъяснимой   
     К полночным северным судам.   

    Но как же тяжела эта служба! Об этом и рассказал Станислав Александрович, служивший на   
одном из тридцати эсминцев – под названием «Окрылённый», а также состоявший вместе с   
Николаем Рубцовым в одном литературном объединении и имевший третий номер учётной   
карточки. Рассказ его оказался очень ярким и важным для понимания жизни поэта в те годы и   
прежде всего – для понимания его морских стихов. Этот рассказ будет интересен и для дочери   
Николая Михайловича, и для его внуков, и, надеюсь, для всех моих читателей.   
    «Служба на Севере отражалась на здоровье моряков. Особенно плохо её переносили моряки   
из южных регионов страны, да и из северных не лучше: многие ребята теряли зубы, лысели.   
Отражалась служба и на психическом состоянии людей. Были случаи, когда во время шторма с   
палубы смывало матросов в ледяную воду моря. Если через 15-20 минут моряка не поднимут на   
борт, считай, что он уже погиб. Такие случаи были. Трое матросов у нас как-то заживо   
сварились в пару. Сам я однажды чуть не сгорел – загорелась на мне роба. Сам себя спас.   
Матросское кладбище в Североморске постоянно пополнялось случайно погибшими.   
    Особенно тяжело было во время шторма, который мог не прекращаться иногда в течение   
целого месяца, а высота волны доходила до 5-6 метров. В это время почти все страдали от   
морской болезни. Не в состоянии были даже подняться в кубрик – лежали, как тюфяки. Ели   
селёдку, которая задерживала в организме жидкость, теряемую моряками во время рвоты.   
Особенно сильно качало в верхней части эсминца (именно там, где в тесной рубке работал   
Н.М. Рубцов дальномерщиком-визирщиком – М.П.). В машинном отделении тяжело было из-за шума   
и запаха масла. Но в это время всё равно надо было выполнять задание. Тот, кто мог   
подняться, убирал за всеми, мыл полы, выполнял задание за двоих, троих моряков:   
рассчитывал расстояние, принимал радиограммы, работал в машинном отделении и так далее».   
    После этого рассказа особенно понятны становятся стихи Рубцова «Шторм» и «Первый   
поход»:   

Первый поход   

От брызг и ветра   
               губы были солоны,   
Была усталость в мускулах остра.   
На палубу обрушивались волны,   
Перелетали через леера.   
Казался сон короче   
                 вспышки залповой.   
И обострённость чувств такой была,   
Что резкие звонки тревог внезапных   
В ушах гремели,   
             как колокола.   
И вот тогда   
            до головокружения   
(Упорством сам похожий на волну)   
Я ощутил пространство и движение...   
И с той поры   
            у моря я в плену!   
И мне обидно,   
            если вижу слабого,   
Такого, что, скривив уныло рот,   
В матросской жизни   
                  не увидит главного   
И жалобы высказывать начнёт.   
Когда бушует море одичалое   
И нет конца тревожности «атак»,   
Как важно верить   
               с самого начала,   
Что из тебя получится моряк!

Шторм   

Нарастали волны громовые,   
Сразу душно стало в рубке тесной:   
В сильный шторм попал матрос впервые,   
Заболел матрос морской болезнью,   
Перенесть труднее, чем горячку,   
Этот вид болезни. И встревоженно   
Старшина сказал ему: «На качку   
Обращать вниманье не положено!»   
Про себя ругая шквальный ветер,   
Скрыл матрос свое недомоганье   
И, собравшись с силами, ответил:   
«Есть не обращать вниманья!»   
И, конечно, выполнил задачу,   
Хоть болезнь совсем его измучила.   
Верно говорят: «Моряк не плачет!»,   
Не было ещё такого случая.   

    Это моряк Рубцов писал о себе.   
    О становлении Коли Рубцова как поэта тоже много важного рассказал когда-то Станислав   
Александрович. В литературном объединении, куда они входили, было 20-25 человек. Затем   
кто-то отсеялся, и осталось 15. Всё это были замечательные люди. Некоторые прошли войну,   
повидали многое. Среди них были матросы, старшины, мичманы, офицеры. Но ни по возрасту, ни   
по званию между ними разделения не было.   
    В объединении были прекрасные рассказчики, очеркисты, поэты, сочинители флотских   
песен. Борис Ильинский из Киева знал много стихов Пастернака, «километры» стихов разных   
поэтов, имел тонкий, отточенный вкус. Или, например, капитан II ранга Лолит. Его стихией   
был театр. Был он, по-старому, морской интеллигент, необыкновенно начитанный, культурный,   
никогда не употреблял грубых слов. Там, где обучали молодых матросов, он создал матросский   
театр. После гибели своего друга взял на воспитание двух его дочек. Лолит был примером для   
всех.   
    Почти все члены литературного объединения в дальнейшем стали членами Союза писателей   
СССР. Способные все были. Юрий Кушак выпускал детские книги; Володя Соломатин работал в   
дальнейшем с С.А. Панкратовым в газете «На страже Заполярья», а затем стал заместителем   
ответственного секретаря газеты «Литературная Россия»; Лосото работал в газете   
«Комсомольская правда».   
    Рубцов тогда не был заметен, будучи на третьих ролях. Но самое главное в том, что он   
прикоснулся ко всему этому, – и то, что было в нём заложено, стало развиваться. Внешняя   
жизнь проходила как будто сама по себе, а внутренняя складывалась из того нового, что он   
получал в литобъединении.   
    На занятиях вырабатывался литературный вкус.   
    – Эта служба, я считаю, для Рубцова была удачей, биографическим счастьем, определённой   
школой и одновременно хорошей умственной нагрузкой, пищей для ума. Члены литературного   
кружка прошли те университеты, которые никаким образованием не заменить, – заключил   
С.А. Панкратов.   
    О творчестве Николая Рубцова отозвался Станислав Александрович высоко и сказал, что   
главное его достоинство в том, что «он всегда оставался самим собой».   
    10 апреля 2005 г. Станислава Александровича Панкратова не стало. Он умер от сердечной   
недостаточности.

Иван Алексеевич Костин

    В Петрозаводске у нас произошла встреча с поэтом И.А. Костиным, 1931 года рождения,   
бывшим узником детского концлагеря в Карелии. Иван Алексеевич поступил в Литературный   
институт им. Горького в 1959 г. На третьем курсе к ним пришёл Николай Рубцов. В то время   
Костин восхищался поэзией своего земляка Владимира Морозова. Это был замечательный поэт,   
«пронзительный лирик», красавец, очень похожий на Есенина. Его все так и звали – «Есенин».   
Жизнь этого поэта оборвалась рано: он кончил жизнь самоубийством.   
    – Прошло время, и я понял, почему Рубцов выше Морозова, – рассказал Иван Алексеевич. –   
У Рубцова было обострённое чувство любви к России, он писал о самом сокровенном.   
Руководителем поэтического семинара у меня был Владимир Соколов, стихи которого я высоко   
ценил. В то же время я отмечал, что тема любви к России у Рубцова проходит выше, чем у   
Владимира Соколова, ставшего в дальнейшем другом Николая. Рубцов – замечательный поэт. Его   
стихи абсолютно просты. Николай не старался поразить своих слушателей громким чтением. Он   
был застенчивым, скромным парнем. Но в этом его стеснительно-сосредоточенном поведении   
просматривалось и нечто другое, когда человек знает цену своему дарованию. А он её знал.   
    Николай всегда прислушивался к заинтересовавшим его стихам и строкам других поэтов.   
Например, такой случай. Обратился он ко мне:   
    – Кто из ваших, петрозаводских, написал такие строки:

     Я ослеп, хотя в порядке зренье,   
     Я оглох, хотя в порядке слух?..   

    – Да, наверное, какой-то графоман написал, – отвечаю.   
    Рубцов меня чуть за грудки не схватил, так был возмущён моими словами.   
    От Ивана Алексеевича мы впервые узнали, что он часто видел Рубцова в сапогах (а не в   
валенках).   
    – Внешне, в одежде, он не отличался от других студентов, но при галстуке я его никогда   
не видел, – продолжал Костин. – Небольшого роста, щупленький, чаще молчавший на людях. Мне   
он поначалу показался замкнутым и излишне отрешённым от окружающего. Его редко можно было   
встретить в одиночестве – популярность его росла не только в студенческих кругах. Его   
окружали как хорошие приятели, так и случайные прилипалы, от которых ему иногда   
становилось трудно отделаться, чтобы обрести заветное уединение. В глазах у него была   
всегда работа. Думаю, что он всё время сочинял стихи.   
    Эти слова «работа в глазах Рубцова» мы слышали не раз и от вологодской поэтессы   
Н.В. Груздевой. Как точно, в разное время, не сговариваясь, определили выражение глаз   
Рубцова два поэта из разных городов России.   
    Иван Алексеевич продолжал:   
    – В редакциях к Рубцову относились несправедливо, это его уязвляло, он мучился и   
понимал, что его недооценивают. В Литинституте он дружил с вологжанами: В. Беловым,   
В. Коротаевым, О. Фокиной. В общежитии Рубцов жил на втором этаже с ленинградским поэтом   
Сергеем Макаровым. В это время Белов очень сошёлся с Астафьевым, и они всё говорили, что   
поедут в Вологду укреплять писательскую организацию.   
    В 1965 г. Костин учился на заочном отделении. Однажды Иван Алексеевич с поэтом   
Лысцовым зашли в гости к Василию Белову. Белов жил один, но в это время у него постоянно   
обитал Николай Рубцов. В углу комнаты лежал сноп ржаной соломы, которая очень пригодилась   
Рубцову – он на ней спал. Спустя много лет Василий Иванович Белов не мог припомнить этого   
ржаного снопа, но до сих пор перед глазами Костина стоит картина: вечер, комната Белова и   
сидящий на соломе Рубцов, протирающий со сна глаза.




1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15