Мария Феодосьевна Шадрина. 1996 год

    Было время, когда ни в Питере, ни в Москве двухтомник В. Коротаева «Воспоминания о   
Н. Рубцове» купить было невозможно. Отправилась я за ним в Вологду. Думаю: и себе, и детям   
своим, и друзьям-рубцововедам из Барнаула, Артёма, Москвы подарю. Сумка была переполнена.   
В поезде увидела эти книги одна пожилая женщина и вдруг говорит:   
    – А я знаю, видела убийцу Рубцова.   
    Я тут же схватила бумагу, карандаш и стала записывать её рассказ:   
    – Живу я в Верховажском районе, п/о Уросовское, деревня Нижнекулое. Собрала нас,   
ветеранов, на чаепитие Нинель Фёдоровна Брагина по случаю Дня ветеранов. Через несколько   
минут входит и объявляет: «К вам пришла в гости со своими стихами Людмила Дербина». Мы так   
и ахнули: «Убийца Рубцова»! Как его убивала, мы точно не знали, душила или молотком   
ударила?.. Стала она читать свои стихи, а мы всё слушаем и ничего не слышим, только на её   
руки глядим. Я выждала момент и задаю ей вопрос: «А как вы его? Говорят, молотком?» Она   
мотнула головой, дескать, нет, протянула руки над столом, за которым мы сидели, и   
показала, сжимая и разжимая пальцы, как душила. Нам стало страшно. Мы все головы вниз   
опустили, боялись взглянуть.   
    У Николая Коняева во всех книгах написано, что любовь Дербиной к Рубцову с каждым   
годом всё растёт и растёт. И так выросла к 1996 году, что она не постеснялась показать   
труженицам земли, как убивала поэта.

Первый музей Рубцова

    Первый музей поэта был создан в г. Тотьме уже в 1973 году. Создала его необыкновенной   
души женщина – учительница литературы Маргарита Афанасьевна Шананина. Маргарита   
Афанасьевна одна из первых поняла значение поэта Рубцова для русской литературы и   
культуры. Уже в начале 70-х годов она стала собирать материалы о поэте и разыскивать   
людей, связанных с его жизнью в детском доме, техникуме и т. д.   
    Маргарите Афанасьевне удалось разыскать бывшую Колину учительницу математики – Нину   
Николаевну Алексеевскую. Вот что вспоминает учительница:   
    – Каким мне запомнился Рубцов-подросток? Живой, весёлый, общительный, смелый в   
разговоре с кем бы то ни было, иногда задиристый и самолюбивый. В 1950-1951 гг. новый   
учебный год для 1 курса лесозаготовительного отделения начался уроком математики. Вдруг с   
заднего стола ко мне подошёл мальчик небольшого роста, худощавый, с ясными, весёлыми   
глазами. Очень свободно, безо всякой скованности попросил посадить его за первый стол.   
«Тебе оттуда плохо видно?» – спрашиваю его. «Нет, – отвечает он, – там, на «камчатке», я   
буду шалить». Кто-то из мальчиков поменялся с ним местами, и Рубцов сел за первый стол.   
    Благодаря воспоминаниям Н.Н. Алексеевской, перед нами предстаёт Коля Рубцов,   
пятидесятых годов, с его характером, интересами и жизненной позицией. Что же ещё   
запомнилось учительнице?   
    – Хороший костюм, на ногах хорошие башмаки, всё это начищено и наглажено. На уроках он   
занимался хорошо, был внимателен, часто задавал вопросы, иногда просил повторить что-то   
ещё раз. Писал контрольные хорошо. Один раз получилось так, что Рубцов плохо написал   
контрольную. Кто-то из ребят сказал: «Да уж поставьте ему тройку». Он как-то переменился в   
лице, обернулся и резко сказал: «Меня не надо жалеть». В перерыве он подошёл ко мне и   
попросил разрешения переписать контрольную.   
    Математические способности у него были хорошие. Но учился он только на «хорошо», а мне   
казалось, что он мог бы учиться на «отлично». Я решила поговорить с ним об этом. В ответ   
на вопрос, что ему мешает, он сказал, что математику дома он совсем не учит – помнит всё,   
что было на уроке: «Мне математика не нужна, я в техникуме учиться не буду, я буду   
моряком». Когда я сказала, что и моряку нужна математика, он ответил, что он будет «совсем   
простым моряком». Говорил он спокойно, но достаточно решительно. Видно было, что всё это у   
него основательно продумано и решено. Экзамен по математике за 1-й курс он сдал на   
«четыре».   
    О его литературных способностях я тогда не имела представления. Однажды я зашла в   
комнату общежития к своим ребятам. Поздоровались, и кто-то сказал: «А у нас гость». На   
кровати с гармошкой сидел Рубцов. Перед моим приходом он играл и пел какую-то песню. Один   
из ребят пояснил: «Он сам сочиняет». Но я тогда не обратила внимания на эти слова. Я   
вспомнила их потом. Весной 1952 г. я зашла в учебную часть. Около стола секретаря стоял   
Рубцов. Он обернулся и сказал: «Вот, уезжаю. Буду моряком». Больше с Рубцовым я не   
встречалась.

Валентина Васильевна Покровская-Оборина

    В.В. Покровская-Оборина была учителем истории Лесного техникума и классным   
руководителем 14-летнего Коли Рубцова.   
    Нашла я её в подмосковном городе Лобня, что по Савёловской железной дороге. Её муж,   
Оборин Алексей Алексеевич, был заведующим учебной частью в школе № 1 города Тотьма, где в   
10-м классе учился Феликс Кузнецов – сын директора этой же школы, ставший впоследствии   
директором Института мировой литературы.   
    Валентина Васильевна в 1950 году закончила исторический факультет МГУ. Она рассказала   
мне, как их обучали истории в те далёкие сороковые годы. Все занятия проходили в музеях   
г. Москвы, по разным отделам. Она прекрасно знала экспозиции и запасники таких музеев, как   
Музей революции, Музей изобразительных искусств, Исторический музей, Третьяковская галерея   
и другие.   
    И надо же такому случиться, что по окончании исторического факультета её направили в   
Вологодскую область, и именно в г. Тотьму, да не куда-нибудь, а в Лесной техникум, где она   
стала классным руководителем и учителем Коли Рубцова. Узнав, что Валентина Васильевна   
приехала из Москвы, Коля не оставлял её в покое, расспрашивал и расспрашивал о Москве, о   
Кремле, о Красной площади, о всех музеях и отделах в этих музеях, – впитывал в себя, как   
губка, всё, что рассказывала Валентина Васильевна. Её поразили глаза Рубцова:   
внимательные, жадные к знаниям, с хитринкой и лукавинкой и очень добрые. Этот мальчик   
запомнился ей на всю жизнь.

Анна Феодосьевна Корюкина – бывшая учительница литературы Лесного техникума

    Жила в городе Тотьма (на Садовой улице, дом 35) 84-летняя, очень бойкая, разговорчивая   
женщина. В каких только странах она не была! Какие только музеи она в этих странах не   
посещала! Часто путешествовала по путёвкам. Рубцова Колю запомнила по первой же встрече с   
ним. «Выходит на уроке литературы мальчик и читает: «Я памятник воздвиг себе   
нерукотворный...» На кого этот мальчик так похож? И правую ручку вверх поднял. Думаю,   
думаю и слушаю. Да на картину Репина! Когда лицеист Пушкин читал свои стихи перед   
Державиным, а тот даже уши свои направил, чтобы чтеца лучше услышать!   
    Только Коля закончил читать – я ему с ходу: «А что такое «нерукотворный»? И он мне с   
ходу: «Частица «не» – отрицание, «рука» – существительное, «о» – соединительная гласная,   
«творить» – глагол. Значит, памятник, сделанный не руками человека!»   
    Мы подружились. Потом он уехал, а когда приезжал в Николу, заходил ко мне пить чай».   
    Анна Феодосьевна Корюкина подарила для нашего музея чашку с блюдцем, из которой он пил   
чай. А когда увидела на фотографии чашку под стеклянным колпаком в музее, то обещала   
подарить и самовар, из которого пил Коля Рубцов. И этот самовар оказался в Московском   
музее в мае 2005 года.   
    В декабре 2006 года А.Ф. Корюкина на 89-м году ушла из жизни.

Рассказ Василия Фомича Капусты

    Почти прекратив ранней весной 1952 года посещать занятия в Тотемском лесотехническом   
техникуме (желание быть моряком у Коли Рубцова было превыше всего), отправился он в   
Архангельск искать свою судьбу. Из некоторых источникам стало известно, что в этом городе   
он был принят угольщиком – помощником кочегара рыболовецкого траулера РТ-20. На траулере   
ловили они треску в Баренцевом море.   
    Но не все знают, что предшествовало этой работе в Архангельске.   
    Вот воспоминания Василия Фомича Капусты, бывшего стармеха тралового флота, активного   
члена Белорусского землячества, положенные в основу статьи «Влюблённый в море», которую   
опубликовала Зоя Майсеня в одной из областных газет Архангельска.   
    Встретились Николай с Василием, приехавшим из Белоруссии, в 1952 г. во время экзаменов   
при поступлении в мореходное училище. Хотя Николай был самым молодым, но приняли его на   
второй курс, т. к. он представил документы тотемского техникума.   
    А поскольку денег у бывшего детдомовца не было, пристроили его красить заборы, чтобы   
было на что ходить в столовую питаться вместе с будущими курсантами.   
    Был у них комендант, который любил подбирать всё, что плохо лежало. «Вы, как Плюшкин!»   
– сказал ему однажды задиристый Коля. А тот, не больно грамотный (свои «университеты» он   
прошёл в охране Гулага), не отличал Пушкина от Плюшкина. Когда же коменданту объяснили   
смысл слов, сказанных детдомовским парнем, он смертельно обиделся и наябедничал   
начальству. И Колина карьера полетела под откос. Напрасно косил он летом два дня сено   
вместе с принятыми в мореходку. Надеялся, что и его зачислят. Увы, не оказалось Рубцова в   
приказе. Не приняли его учиться ни в этот, ни на следующий год. Двери мореходного училища   
были для него закрытыми навсегда. Навет охранника оказался сильнее желания детдомовца. А   
три толстых тетрадки неопубликованных стихов, с которыми Рубцов не расставался, роли тогда   
не сыграли. Был он колючим, но не злобливым и добрым, еще не изломанным судьбой.   
    Как же хотелось ему выразить свое отношение к бездушному начальству! Ох, как хотелось!   
И появились нацарапанные на фанере под окнами отдела кадров Архангельского тралового флота   
вот такие слова:   

     Голодный бич   
     Страшнее волка,   
     Сытый бич милей овцы.   
     И не дождавшись в кадрах толку,   
     Голодный бич отдал концы.

Николай Никифорович Шантаренков

    Николай Никифорович многие годы издавал альманах «Русская традиционная культура»,   
девиз которого – «Русский фольклор не экзотика, а духовная основа для самосохранения   
народа». Шантаренков является также одним из основателей и участников мужского ансамбля   
«Казачий кругъ».   
    В 1953 году Николай Шантаренков вместе с Колей Рубцовым поступил в горно-химический   
техникум в г. Кировске на факультет маркшейдеров. Вот его рассказ:   
    – С самого начала поступления в техникум на Николая Рубцова обратили внимание   
студенты. В классе он сидел сзади, на «камчатке». Часто все оборачивались на его   
остроумные и смышлёные реплики. Был он физически развитым (только что отработал помощником   
кочегара на рыболовецком траулере). В спортивном зале упражнения выполнял легко и весело.   
С двухпудовой гирей, которую не каждый мог даже оторвать от пола, просто играл. Им   
любовались на волейбольной площадке. Вокруг него всегда были люди. Он был общительным,   
улыбчивым, оптимистичным, говорил с юмором.   
    Однажды я был свидетелем того, как Коля показывал какое-то письмо. Окружившие его   
студенты, не читая письма, говорили, что это от его любимой девушки Тани Агафоновой, с   
которой он познакомился в библиотеке в Тотьме. Коля показывал её фотографии. Девушка   
действительно было красивая, яркая, с гладкой аккуратной причёской. Рубцов говорил, что   
она его идеал, а он – её идеал. Слово «идеал» тогда было для нас редким.   
    Коля много знал и много рассказывал. Читал студентам целые страницы наизусть из Льва   
Толстого. В его руках я никогда не видел ни Евангелия, ни Библии, ни книг Есенина. Да и   
взять их было негде – ни в школе, ни в библиотеках они не водились. Но Евангельские и   
Библейские истины Коля часто цитировал. Много читал Есенина. Откуда это?   
    Интересующих его собеседников и знающих людей он искал на улице, в бане, на рынке, на   
вокзалах. А бывало, просто приводил их в «общагу» и просил рассказать то, что его   
интересовало.   
    Есенин был запрещённый поэт, и учительница литературы, Маргарита Ивановна Лагунова,   
никогда нам о Есенине не говорила. Рубцова она уважала. После окончания ею педагогического   
института в Ленинграде мы были у неё, по-видимому, первыми студентами. Все мы были в неё   
влюблены. Маргарита Ивановна была умная и красивая. Рубцова она выделяла, хвалила и даже   
как-то по рядам пустила его сочинение, чем он, кажется, был недоволен. Мне оно не   
досталось.   
    Рубцов увлекался литературой. Мог часами говорить о ней. На занятиях что-то писал в   
свою «заветную» толстую тетрадь, часто пропускал занятия по основным предметам. Когда он   
не являлся подолгу в техникум, все думали, что его исключили. Но Маргарита Ивановна нам   
сообщала, что он не исключён, а просто много занимается и ему тяжело выносить учёбу,   
растянувшуюся на четыре года. Она часто защищала Рубцова на педсоветах, когда он вовремя   
не сдавал зачёты. Говорила, что Рубцов – это наш генофонд. Уйти из техникума он захотел   
сам и ушёл в феврале или в марте 1955 года.   
    Недаром в 1962 году свою первую самиздатовскую книжечку «Волны и скалы» Коля, в знак   
уважения к своей учительнице, посвятил Маргарите Ивановне Лагуновой. Рубцов в те годы   
увлекался английским поэтом Робертом Бернсом. Часто о нём говорил и его цитировал. Уезжая   
из Кировска, оставил мне на память свои прощальные стихи, которые заканчивались назиданием   
в бернсовском стиле, примерно так:   

     Живите вы и не скучайте, –   
     Иначе – грех!   
     Любому встречному желайте   
     Иметь успех!   
     К желанной цели поспешите!   
     Как злую тень   
     К чертям на кладбище гоните   
     Тоску и лень!   

    Всё это он написал на восьми страницах сразу же, при мне, экспромтом (нам Николай   
Никифорович подарил все восемь страниц копий этих стихов – М.П.). Экспромты у него были   
частые, по разным или неожиданным поводам, а иногда и очень резкие. Их побаивались даже   
учителя.   
    Николай Никифорович считает, что становление Рубцова как поэта началось в Кировском   
техникуме. И именно тогда, когда Рубцов во время каникул после первого курса съездил в   
Ташкент. Там ему, видимо, было очень плохо, в то время и родились стихи «Да, умру я! И что   
ж такого?»   
    Вновь встретились друзья через десять лет. Рубцова было не узнать: постарел, полысел –   
видимо, год проживал за два. С 1967 г. по 1969 г. они часто встречались, и Николай   
Михайлович жил у Шантаренкова в коммуналке. Рубцов вовсю пользовался библиотекой друга, и   
Николай Никифорович заметил, что Бернс пользовался особым вниманием поэта. Однажды Рубцов   
принёс в квартиру Шантаренкова три машинописных экземпляра книги «Звезда полей» и один из   
них оставил другу. Два экземпляра он отдал в редакцию «Советский писатель». Так   
сохранилась у Шантаренкова «Звезда...» в том варианте, какой её хотел видеть Николай   
Рубцов.   
    Благодаря Николаю Никифоровичу Шантаренкову мы получили её ксерокопию, размножили и   
отправили в Вологодский и Никольский музеи.   
    Каждая встреча или разговор по телефону с Шантаренковым сообщали всё новые и новые   
подробности биографии поэта. Нам они кажутся бесценными. Вот несколько историй.

                              * * *

    Однажды к В. Высоцкому пришёл знакомый и начал читать стихи:   

     Поезд мчался с грохотом и воем,   
     Поезд мчался с лязганьем и свистом,   
     И ему навстречу жёлтым роем   
     Понеслись огни в просторе мглистом.   
     Поезд мчался с полным напряженьем   
     Мощных сил, уму непостижимых,   
     Перед самым, может быть, крушеньем,   
     Посреди миров несокрушимых.   
     Поезд мчался с прежним напряженьем   
     Где-то в самых дебрях мирозданья,   
     Перед самым, может быть, крушеньем,   
     Посреди явлений без названья...   

    Высоцкий воскликнул: «Гений! Гений! Кто написал?! Кто?!»   
    – Рубцов.   
    – Познакомь меня с ним!   
    Но знакомство не состоялось.

                              * * *   
    В одной компании поспорили: Некрасов – поэт или публицист? Разделились на два лагеря.   
Спорили, спорили – обратились к Рубцову. Рубцов с ходу воскликнул:   
    – Да что вы! «Вот и пала ночь туманная» – так мог сказать только поэт!

                              * * *   
    Внешний вид Рубцова часто смущал милиционеров. Они его останавливали, допрашивали и   
требовали документы. Документы часто отсутствовали. Рубцов к беседе со стражами порядка   
был готов. На этот случай у него всегда была пачка газет со стихами и фотографией. Такие   
«документы» вызывали почтение, и милиционеры с уважением и добродушием провожали поэта.


Старушка в очках и Маша

    В 2000-2001-м гг. и начале 2002 г. мне приходилось проводить много бесед о Н. Рубцове   
в школах и библиотеках в Москве. Иногда оставляла для учителей копии его биографии,   
кассеты с записью голоса Рубцова и исполнителей песен на его стихи. Конечно, с возращением   
их мне в определённый срок.   
    Однажды назначила я встречу одной учительнице возле своего дома. Сижу на лавочке, на   
остановке троллейбуса, ожидая её. Рядом сидит бабушка с палочкой, в тёплом вязаном платке   
и в очках; троллейбусы пропускает, не садится. Заинтересовалась я, просто отдыхает или всё   
же куда-то едет? А она мне отвечает:   
    – Нет, я еду, вот отдохну и сяду в 34-й троллейбус.   
    – А куда, позвольте полюбопытствовать, едете?   
    – На кормёжку.   
    – Какую кормёжку?   
    – На площадь Индиры Ганди. Там нас, одиноких пожилых людей, обедами кормят.   
    Ну, думаю, как хорошо, что не торопится человек. Вот и стихи Рубцова можно старушке   
почитать. Понравятся ли? Читаю:   

У сгнившей лесной избушки,   
Меж белых стволов бродя,   
Люблю собирать волнушки   
На склоне осеннего дня.

Летят журавли высоко   
Под куполом светлых небес,   
И лодка, шурша осокой,   
Плывёт по каналу в лес.

И холодно так, и чисто,   
И светлый канал волнист,   
И с дерева с лёгким свистом   
Слетает прохладный лист.

И словно душа простая   
Проносится в мире чудес,   
Как птиц одиноких стая   
Под куполом светлых небес...   

    Вдруг вижу: старушка снимает очки и вытирает глаза платком.   
    – Что с вами? – спрашиваю.   
    – Стихи очень хорошие, а я чувствительная. Но не пойму, чьи они. Думаю, не Тютчева, не   
Есенина, не Фета. Кто же это так пишет?   
    – Рубцов, – отвечаю я.   
    – Такого я не слышала. Хороший поэт.   
    К сожалению, есть разница в восприятии и знании стихов пожилыми людьми и молодёжью.   
Замечаю, у пожилых людей глаза загораются, лицо молодеет от хорошей поэзии; у некоторых   
молодых – лица безразличные, холодные, иногда стеснительные.   
    Но вот встретила в метро девчушку, лет 14-15-ти, смотрю: глаза у неё загорелись от   
услышанного стихотворения. Продолжаю с ней разговор о Рубцове, рассказываю об открытом   
музее Рубцова при библиотеке № 95. Сообщаю адрес музея. И вдруг увидела её на очередном   
вечере в нашем Рубцовском музее на юго-западе, говорю:   
    – Что-то знакомо мне ваше лицо.   
    – А мы с вами познакомились в метро, говорили о Рубцове.   
    – Как вас зовут? – спросила я.   
    – Маша. Как я рада, Майя Андреевна, что встретилась с вами в метро. Мне всё в музее   
очень понравилось.   
    Маша рада, а мне вдвойне приятно, что она рада!

Как мы учили стихи Николая Рубцова в деревне Спас-Коркодино

    У моей племянницы Кати, единственной дочери моей сестры, десять детей. (У меня самой   
девять внуков.) Семья большая, дружная, все учатся в школах и институтах, хорошо рисуют   
(родители – художники), много читают, играют на разных музыкальных инструментах. А главное   
– все участники фольклорных кружков. Стихи Рубцова так любят, что старшие все знают   
«Разбойника Лялю» и рано начинают обучать стихам младших.   
    В летнее время мы все приезжаем из Москвы на отдых в нашу родную деревню   
Спас-Коркодино Клинского района, где когда-то родилась моя мама – бабушка моих детей и   
прабабушка внуков – Н.И. Бизяева.   
    Зимой деревня пустеет, а летом на каникулы в неё съезжаются дети из разных городов. В   
нашем доме много детей, и все приехавшие соседские ребята стремятся встретиться у нас. Тем   
более что в саду стоят большие старые качели, на которых дети с удовольствием качаются,   
стол для игры в теннис и много игрушек для самых маленьких. Иногда с детьми школьного   
возраста я разучивала стихи Рубцова и задавала на дом задания повторить их.   
    И вот однажды произошла такая история. Садятся мои приехавшие дети за стол на террасе.   
Я спрашиваю:   
    – Кто из вас первый читает «Осенние этюды» («Прошёл октябрь. Пустынно за овином.   
Звенит снежок в траве обледенелой...»)?   
    Миша кивает на Акима, Аким – на Рустама:   
    – Пусть он первый!   
    – Нет, пусть он первый!   
    Я устала ждать, чувствую, что, видимо, не выучили. А в кресле сидит Маша, 11 лет, на   
коленях у неё братья-двойняшки Игнат с Захаром, которым всего по 2,5 года. Я, недолго   
думая, говорю: «А может быть, Захар нам что-то прочтёт из стихов Рубцова?» И вдруг слышу:   
Захар бойко читает: «Пасха под синим небом, с колоколами и сладким хлебом, с гульбой   
посреди двора, промчалась твоя пора...» И всё стихотворение Захар прочитал до конца. «Кто   
тебя научил?» – спрашиваю. «Саша!» (сестра) – отвечает Захар. «А может быть, нам Игнатик   
тоже «Пасху» прочитает?» – «Не буду, – отвечает Игнат, – Пасха уже прошла». Я очень   
удивилась образованности этой двойни, но как удивились наши гости-школьники! Игнат и Захар   
преподнесли им замечательный урок!

Женя Шиклов

    В нашу деревню в гости приехала моя знакомая. Случайно в комнате наткнулась на   
сочинение моего внука Акима, которое он написал, когда учился в 3-ем классе. Прочитала и   
рассмеялась. Оно звучало примерно так: «Как я проводил летние каникулы»: «Летом в деревне   
я дружу с Женей Шикловым. Он мне очень нравится. Он рыжий, и его мама, и бабушка рыжие, и   
дядя Юра рыжий, и их собака рыжая. Женя очень добрый, всем всегда помогает. Кому огород   
польёт, кому корову приведёт на дойку, кому поможет навоз подвезти к дому. Он знает стихи   
Рубцова...» и т. д. Моя знакомая говорит:   
    – Как бы мне этого Женю увидеть?   
    – Пройдёмся по деревне, может быть, встретим, – отвечаю. – Пошли к бывшему барскому   
саду.   
    – Нет, мне хотелось бы посмотреть деревню со стороны задних дворов.   
    Прошли между домами в сторону полей и вдруг видим вдали: в сторону, к лесу, мальчик   
везёт коляску с ребёнком. Я присмотрелась: да это Женя! Подошли к нему.   
    – Что ты здесь делаешь?   
    – Тёте Наташе помогаю. На чистом воздухе с ребёнком   
гуляю, – отвечает он.   
    Познакомила Женю с моей гостьей, сообщив ему, что она писательница. Он обрадовался   
такому знакомству и вдруг начал читать «Фиалки» Рубцова:

                     Я в фуфаечке грязной   
                     Шёл по насыпи мола,   
                     Вдруг тоскливо и страстно   
                     Стала звать радиола:   
                            – Купите фиалки!   
                            Вот фиалки лесные!   
                            Купите фиалки!   
                            Они словно живые!..   

    Но однажды Женя «опозорил» меня, по своей доброте сердечной, перед работниками   
Клинского телевидения. Дело было так. Приближалась какая-то дата из истории Клинского   
района. А так как мы когда-то с молодёжью московской 64-ой больницы изучали историю этого   
района и часто печатали свои статьи в районной газете «Серп и молот», они обратились ко   
мне за помощью и советом. Рассчитывали записать мой рассказ о событиях на Высоковской   
прядильно-ткацкой фабрике в 1905 году, о которых писали в районной газете.   
    Приезда их я ждала и, честно говоря, немного волновалась. В это время приходит ко мне   
Женя. Я сказала ему, какие гости приезжают, и попросила принести из его сада три цветочка   
«золотых шаров», чтобы поставить на стол. Вскоре Женя принёс целый букет. Я пожурила его,   
что, дескать, так много принёс. Тут подъезжает легковая машина. Я выхожу их встречать, и –   
о, ужас! – всё мое крыльцо, калитка и весь забор украшены «золотыми шарами». Картина была   
столь вызывающей, что мне стало неловко.

Блинчики

    Все, кто знакомится с биографией Рубцова, знают, что детей, в том числе и Колю   
Рубцова, по достижении семи лет, в октябре 1943 года перевезли из Красковского детского   
дома в детский дом в селе Никольском Тотемского района Вологодской области. Путь для детей   
был очень тяжёлым. Дети ехали на телеге 18 километров до Вологды, затем несколько часов на   
пароходе до переправы у села Красное (Усть-Толшма). Затем, по плану, их должны были   
встретить после переправы и в телеге провезти до села Никольское в детский дом, уже   
обжитой другими сиротами.   
    Из некоторых источников было известно, что послали телеграмму в Никольское, чтобы   
выслали лошадь для встречи детей у переправы, но, видимо, по какой-то причине телеграмма   
не дошла. И в холодную октябрьскую ночь, под проливным дождём, дети-семилетки – а до   
Никольского двадцать пять километров – шли пешком. Вот какие истории бывали в те суровые   
военные дни!   
    Я же хотела добавить ещё то, о чём рассказала мне Евгения Павловна Романова (Буняк),   
которая вместе с Мартой Потаниной и Колей Рубцовым была среди этих детей: «В Красковском   
детдоме нас вымыли, накормили, одели потеплее, посадили в телегу и каждому в кулачок   
сунули по блинчику, свёрнутому в трубочку. Затем закрыли сеном. Сквозь сено мы видели, что   
телегу окружили все педагоги детдома, все работающие в нём женщины и стали плакать. А мы с   
Мартой всё удивлялись, что это с ними происходит, почему они все плачут». Когда вспоминаю   
этот рассказ Евгении Павловны Романовой, всегда думаю о той заботе, которую ощутила и я,   
будучи школьницей, эвакуированной во время Великой Отечественной войны из Москвы сначала в   
Рязанскую, а затем в Горьковскую область. Какие страшные вещи слышали мы тогда! Нас тоже   
переправляли на пароходе по Оке, а мы знали, что пароход с детьми, отправившийся перед   
нами, был уничтожен во время немецких бомбёжек. Мы на себе ощутили заботу и властей, и   
населения этих областей о нас, эвакуированных детях.   
    Не раз встречались мы с Евгенией Павловной в юбилейные рубцовские дни и в Вологде, и в   
Николе. Я часто расспрашивала её о судьбе бывших детдомовских ребят. Она, как и Марта   
Александровна Бадьина, присылала мне их фотографии. Я обратила внимание Евгении Павловны   
на один снимок, где во втором ряду стояла очень весёлая смеющаяся девочка (от смеха она   
даже отвернула голову от фотоаппарата):   
    – А это что за девочка, какова её судьба?   
    – Это дочь ленинградских профессоров, – ответила она, – Рита Чекалина. Родители,   
отправляя дочь из блокадного Ленинграда, передали ей все свои золотые вещи, и хранились   
они в кладовой детдома. Мы часто просили, чтобы нас впустили в кладовую посмотреть и   
потрогать свою бывшую одежду и пожитки. Рита показывала нам золотые кольца, серёжки,   
брошки. Тогда она ещё не знала, что родители её погибли от голода.   
    – А не мог ли кто-нибудь взять у неё эти кольца, серьги?   
    – Нет, – возразила Евгения Павловна, – у нас не было в детдоме воровства.   
    – А кем стала Рита?   
    – Трактористкой, – ответила Евгения Павловна.

Нина Ильинична Клыкова

    Нина Ильинична была воспитательницей детского дома в селе Никольском. В своей прозе,   
рассказывая о Никольском детском доме, Николай Михайлович с большой теплотой отзывается о   
Нине Ильиничне.   
    Наше с ней знакомство произошло в январе 1996 года, когда отмечали 60-летие со дня   
рождения Н. Рубцова в Никольском. На банкете, устроенном в честь приехавших гостей, дали   
слово Н.И. Клыковой, которая рассказала, что занималась с детьми в основном после их учёбы   
в школе, а в летнее время заменяла учителей.   
    Трудно было уложить детей спать. После ужина им хотелось гулять, играть, бегать.   
    – Я им всё обещала сказки и рассказы. И так, и эдак всё их уговаривала. Наконец   
водворялись они по своим кроватям и после первых же моих рассказов засыпали все, кроме   
Коли Рубцова, который просил: «Нина Ильинична! Ещё, ещё!» Вроде все пересказала и вдруг   
вспоминаю:   
                   Учил Суворов в лихих боях   
                   Держать во славе   
                   Российский флаг.   
                   Отцом и братом солдатам был.   
                   Сухарь последний с бойцом делил.   

    Вдруг Коля вскакивает с кровати и восклицает: «Нина Ильинична! Правильно! С солдатом   
надо делить!»   
    Потом, при последующих встречах, Нина Ильинична рассказывала, как любил Коля приходить   
к ним домой:   
    – Придёт с мороза, ноги холодные, я отогрею его на печи. Оденет он свои ботиночки и   
попросит: «Можно я к вашей бабушке пройду?» Свекровь у меня в отдельной комнате жила. Я   
провожу его туда, а он ещё гармонь нашу попросит. Любил он играть на гармони и всё   
свекровь мою просил попеть частушки под его игру. Так и проводил время у нас, –   
заканчивает свой рассказ Нина Ильинична.   
    Очевидно, согрела детское сердце домашняя, семейная обстановка в избе, искренняя   
забота и участие – то, чего лишён был осиротевший мальчик. И эта память сердца, видимо,   
сохранилась у Рубцова на всю жизнь, если детский дом и всё, что было связано с годами   
жизни в Николе, вспомнилось и соединилось с именем одной лишь Нины Ильиничны. К сожалению,   
недавно нам пришло горестное известие, что в 2005 году Н.И. Клыкова умерла.   
    И ещё немножко об этом периоде жизни поэта. В детском доме Коля Рубцов делил кровать с   
Толей Мартюковым: кроватей и постельного белья на всех детей не хватало, и ребятам   
приходилось спать по два человека на одной постели.   
    А.С. Мартюков, с которым мы давно дружим, часто вспоминает детские годы, проведённые с   
Колей Рубцовым в Николе.   
    Однокашники Толи по детскому дому рассказывали нам о том, что всегда считали Мартюкова   
будущим поэтом. И они не ошиблись. Сборники его стихов мы читаем всегда с удовольствием.   
Стихи Анатолия Сергеевича добрые, тонкие, светлые и очень русские.

«Два пути»

    Когда я смотрю на фотографии детдомовских детей седьмого класса в селе Никольском, я   
не могу оторвать взгляд от самого маленького мальчика с тёмными глазами, в шарфике – Коли   
Рубцова.   
    Неужели этот мальчик в 14 лет уже понимал, что ему дано другое предназначение в жизни,   
если написал в этом возрасте стихотворение, в котором явно слышится философское начало, –   
«Два пути»:   

                 А от тракта, в сторону далёко,   
                 В лес уходит узкая тропа.   
                 Хоть на ней бывает одиноко,   
                 Но порой влечёт меня туда.

                 Кто же знает,   
                              может быть, навеки   
                 Людный тракт окутается мглой,   
                 Как туман окутывает реки…   
                 Я уйду тропой.   

    Недаром в 16 лет в г. Кировске он станет изучать в городской библиотеке философию   
Канта, Гегеля, Платона, Аристотеля, а по ночам будет без конца беседовать с другом по   
техникуму, Николаем Шантаренковым, и всё о Канте, о Канте. По-видимому, Кант чем-то   
поразил студента горно-химического техникума Колю Рубцова. (Этот эпизод из жизни поэта   
рассказал нам Николай Никифорович Шантаренков, побывав в нашем Московском музее Рубцова на   
одной из встреч.)   
    В энциклопедии мы уточнили, что «Кант Иммануил (1724-1804) родился в Кенигсберге (ныне   
Калининград). В 1755 году он издал свою физико-астрономическую теорию, изложенную в книге   
«Всеобщая естественная история и теория неба»... Его гипотеза математически была   
подтверждена лишь в XX в., став одной из главных частей современной космогонии и   
величайшим завоеванием астрономии после открытия Коперника».

Сочинение Николая Рубцова «О родном уголке»

    Мы, московские рубцововеды, долго устанавливали, в каком возрасте Н. Рубцовым было   
написано это сочинение. Неужели в 14 лет, на выпускных экзаменах за седьмой класс (пишет   
М.С. Корякина, жена В.П. Астафьева, в своих воспоминаниях – двухтомник В. Коротаева)? Мы   
нашли учительницу литературы из Лесотехнического техникума, Анну Феодосьевну Корюкину,   
которая не только помнит Колю Рубцова, но и много рассказала нам про него:   
    – Такой темы сочинения не было в Лесном техникуме, – говорила нам Анна Феодосьевна.   
    Мы узнали, что это сочинение Коли Рубцова (подлинник) было у Нинели Александровны   
Старичковой, вологодской подруги Н. Рубцова, которая рассказала следующее:   
    – Летом 1971 года, после гибели поэта, я была гостьей у Генриетты Михайловны, вдовы   
Н. Рубцова. Генриетта Михайловна передала это сочинение мне, вынув его из чемоданчика   
поэта, при этом сказав, что его передал ей Коля, когда жил в Николе. Сам же он его получил   
по окончании Никольской школы. Это сочинение было написано на выпускных экзаменах за   
седьмой класс.   
    Нинель Александровна подарила нам копию этого сочинения, рассказав при этом, что   
показывала его когда-то и жене писателя Виктора Астафьева, о чём та и написала в своих   
воспоминаниях о Н. Рубцове.   
    Посетители нашего музея в Москве всегда внимательно читают демонстрируемые нами   
листочки этого сочинения и тоже удивляются, как и мы, красивому почерку, отсутствию   
грамматических ошибок, а главное – его содержанию. Написано оно профессионально, как будто   
взрослым, умудрённым жизненным опытом человеком.   
    Мы много раз это сочинение копировали для школьников: и в Никольскую школу, и в школу   
села Воронино Клинского района Московской области и другим. Наши библиотекари, прочитав   
его, не могли себе представить, что написано оно четырнадцатилетним детдомовским   
мальчиком. На их недоумение мы отвечаем: «Пушкин на выпускном экзамене читал свои   
«Воспоминания в Царском Селе», Лермонтов написал «Панораму Москвы»; Рубцов – такой же   
гениальный человек, как эти поэты». (см. Приложение 1)

Нина Васильевна Груздева, вологодская поэтесса

    Нина Васильевна дружила с поэтом Николаем Рубцовым, училась с ним в Литературном   
институте им. A.M. Горького в Москве. Во время зимней сессии, уезжая из Вологды в Москву,   
предоставляла свой угол с кроватью, снятый ею у хозяйки, Рубцову. Со слов Нины Васильевны,   
Рубцов очень нравился хозяйке: «Добрый, нетребовательный, внимательный...»   
    Рубцов тепло относился к Нине Васильевне и, даря ей свою книгу «Звезда полей»,   
подписал: «Любимой моей и нашей Нине, талантливой, чудесной. 20/7/1967 г. Н. Рубцов».   
    В сентябре 2002 года Нина Васильева вспоминала, как однажды к ней в общежитие, где она   
жила с подругой, в морозный зимний вечер пришёл Рубцов. Гостя напоили чаем, долго   
беседовали с ним и шутили. Время приближалось к полуночи. Оставлять на ночь в общежитии   
гостей не разрешалось.   
    – Я потихоньку написала записку подруге, – рассказывает Нина Васильевна, – спрашиваю,   
как быть, ведь отпускать на мороз человека нельзя. А идти ему некуда, жилья у него в   
Вологде нет. Подруга предложила попросить у дежурной разрешения оставить гостя на ночь:   
«Нина! Иди ты просить. Тебя она послушает». И я, правда, быстро договорилась с дежурной.   
Условились, что до 8 часов утра, т. е. до прихода коменданта, Рубцов остаётся, а утром он   
от нас уйдёт. Стали уговаривать Рубцова остаться у нас на ночь, говорим, предоставляем   
тебе кровать, Коля, а мы худенькие, ляжем вдвоём на одну! Уговаривали его целый час, и всё   
же он добился того, чтобы ему спать на полу, а нам – на кровати. Коля был очень   
щепетильный и деликатный. Никогда не мог своей персоной кого-то стеснить.   
    Рубцов всегда нуждался в деньгах. Просить очень стеснялся. Однажды пришёл ко мне домой   
и передал такое письмо: «Нина, я очень, очень прошу: займи мне ещё раз (не подумай, ради   
Бога, что только за этим пришёл), за мной не пропадёт (мне эти черти из Москвы не высылают   
пока мои деньги, но всё равно вышлют), повторяю, абсолютно никак не пропадёт».   
    О таких способах просить взаймы писал и Сергей Багров, и Александр Романов, и многие   
другие вологодские писатели. И все отмечали, что занятые деньги Коля всегда возвращал.

    Мы много говорили с Ниной Васильевной о причинах гибели поэта. Она считала, что погиб   
Рубцов в результате бытовой неурядицы. В то же время она отметила:   
    – Если мимо здания обкома партии пройдёт Виктор Коротаев, пьяный и во всё горло поющий   
песни, его никогда не трогают. А если тихий выпивший Рубцов пройдёт, его всегда засекают и   
отправляют в милицию. Это меня всегда удивляло.   
    – Это не было случайностью. Шаг за шагом, вспомни ту бесконечную череду   
«случайностей», которые сопровождали Рубцова всю жизнь. Думаю, что власти в Ленинграде   
взяли Рубцова на заметку, когда по рукам разошлось его стихотворение, посвящённое Глебу   
Горбовскому, – «В гостях», или «Поэт».   
    Оно впервые было напечатано самиздатовском сборнике «Волны и скалы», с которым он и   
явился в Москву, в Литературный институт им. Горького в 1962 году.   
    И прозаики, и поэты, и драматурги – студенты Литинститута – жадно интересовались: кто,   
что и как пишет. Очень заметной в этом плане оказалась поэзия Н. Рубцова. Буквально в   
первые годы обучения в институте появилось стихотворение «Осенняя песня»...   
    В книге Н.А. Старичковой «Наедине с Рубцовым». Воспоминания, (Вологда, 2001 г.)   
упоминается о том, что не раз прибегал к ней на квартиру Н. Рубцов, взволнованный,   
избитый, с жалобой: «А бьют-то всё по голове». При нашей последней встрече с Нинель   
Александровной 15 сентября 2005 года она уточнила, что били Рубцова, как правило, накануне   
выступлений перед любителями поэзии. Кто-то выслеживал его, кто-то руководил этой слежкой.   
Примерно об этом в «Козырной даме» писал и Виктор Коротаев.   
    За три дня до смерти последнего у нас с ним состоялся разговор по поводу улучшения   
жилищных условий дочери Н. Рубцова – Е.Н. Рубцовой. (В то время Елена Николаевна жила в   
Петербурге в общежитии, с семьёй из пяти человек: у неё тогда было уже трое детей.   
В.В. Коротаев обещал помочь, но, увы, не успел). Беседуя с ним тогда на тему гибели поэта,   
я, конечно, задала вопрос: «Случайна ли была смерть Н. Рубцова?» Коротаев ответил, что   
считает это не просто убийством, а заказным убийством. Думаю, что он знал, о чём говорил.   
12 ноября 1996 г. Галина Михайловна Шведова-Рубцова сказала мне, что 14 февраля 1996 г. в   
Верещагинской библиотеке г. Череповца В. Коротаев сообщил всем присутствующим, что гибель   
Н. Рубцова – это заказное убийство и убийца была не одна.   
    В.И. Белов, который присутствовал при изъятии рукописей поэта вместе с А. Романовым,   
В. Коротаевым, следователем и нотариусом, рассказал, что вслед за ними квартиру Рубцова   
посетили сотрудники КГБ. Василий Иванович согласился, что убийство поэта было заказным. «Я   
уверен в этом», – настаивал Белов. Жалея своего друга, обличая убийцу, писатель говорил о   
том, какое истерзанное было лицо поэта – «даже ухо на ниточке висело».   
    К вышесказанному я добавила, что в статье «О Русь! Кого я здесь обидел?»   
С. Сорокин-Вакомин, питерский руководитель рубцовского центра, прямо говорит и о   
неслучайном сокращении срока убийце, и о её дальнейшей, вполне благополучной судьбе, и о   
предоставленной ей широкой возможности «вспоминать» и печатать все свои измышления не   
только в нашей стране, но и за рубежом. Ясно, что у неё за спиной кто-то стоит.   
    Давайте вспомним начало 60-х годов. Хуциев проводит съёмки своего известного фильма   
«Застава Ильича». Герой попадает на поэтический вечер в Политехническом музее. В   
президиуме сидят А. Вознесенский, Е. Евтушенко, Б. Ахмадулина, Р. Рождественский. Вдруг на   
сцену из первого ряда выбегает Дербина: «Товарищи, мне просто удивительно, как я здесь...   
Это просто чудо! Я сегодня только приехала из Воронежа, не успела в гостинице   
остановиться... Я хочу сказать большое спасибо Андрею Вознесенскому и Евгению Евтушенко, я   
знаю их давно. (Пауза)... Я знаю их стихи и очень их люблю»... Зал оживился.   
    Во время съёмок, как вспоминает Марлен Хуциев, Политехнический музей был оцеплен   
милицией чуть ли не в три ряда, попасть можно было лишь по специальным пропускам. Как эта   
женщина прорвалась через кордоны и оказалась в зале музея, и не где-нибудь, а в первых   
рядах? И слова о гостинице... Трудно представить себе простого советского человека,   
приехавшего в Москву в начале 60-х годов и остановившегося в гостинице. Это просто было   
недоступно и не только из-за денег. «Мест нет» – обычные объявления не только для Москвы,   
но и для любой гостиницы Страны Советов. Можно ли это назвать случайностью? Для того   
времени надо было обладать или очень большими, или очень «специфическими» связями.   
    Ещё одна деталь. Хуциеву, по распоряжению министра кинематографии, было дано указание   
вырезать ряд эпизодов из «Заставы Ильича». В этом списке эпизод в Политехническом шёл под   
№ 1. И это не совпадение. События происходили примерно в то время, когда Дербина   
познакомилась с Н. Рубцовым.   
    В мае 1963 г. эта женщина пришла в общежитие Литинститута «кого-то искать» и   
встретилась с поэтом. Это была их первая встреча.   
    Вторая встреча произошла в 1964 г. Дербина сама нашла Рубцова и пригласила его к себе   
в гостиницу пить пиво, сваренное её отцом.   
    Вызывает удивление, каким образом она получила номер в столичной гостинице в 1964 году   
да и по карману ли он был ей в то время? Сплошные вопросы...   
    В вологодской газете «Красный Север» появилась статья Ф.Ф. Кузнецова, директора ИМЛИ,   
о том, что после осуждения убийцы Рубцова в правительство поступило прошение о её   
освобождении. Прошение за подписью Евгения Евтушенко – и с этого началось её освобождение   
(см. газету «Красный Север» – «Зеркало» № 51 от 14 марта 2001 года, статья «Мы с Рубцовым   
соседи по детству»).   
    Почему Е. Евтушенко не хлопотал за поэта Н. Рубцова (думаю, что он ясно себе   
представлял степень одарённости Рубцова), когда его преследовали в Литературном институте   
в Москве и в Вологде, когда ему негде было даже приклонить голову и он писал свои стихи «в   
уме»?..

    Вот такой разговор состоялся у нас с Ниной Васильевной. Призадумалась тогда Нина   
Васильевна Груздева...   
    То, что за Николаем Михайловичем следили, он всегда чувствовал. Даже убийце своей   
будущей говорил: «А не подослали ли тебя ко мне?» Однажды в Тотьме, будучи в гостях у   
родственников С.Багрова, Рубцов читал свои стихи, и чтение было прервано боем часов.   
Рубцов взглянул на часы и воскликнул: «Им, наверное, больше ста лет. А я себя чувствую ещё   
старше. Не подали ли они мне какой-то сигнал? – и взглянул на Дербину. – Как ты думаешь,   
а?»   
    И в «Прощальной песне» сказал:   

                 Ты не знаешь, как ночью по тропам   
                 За спиною, куда ни пойду,   
                 Чей-то злой, настигающий топот   
                 Всё мне слышится точно в бреду.   

    – Были в Вологде люди, которые хотели, чтобы Рубцов уехал из города, – рассказывала   
Нина Васильевна, – думаю, что поэтому ему так долго и не давали жильё. Некоторые   
завидовали его таланту. Рубцов же водился с нами, а мы не могли ему помочь. Когда Рубцов   
заходил ко мне, выглядел всегда хорошо. Пьяным ко мне он не приходил. Всегда был гладко   
выбрит и всегда очень задумчив. Спросишь – ответит, а потом опять молчит. В глазах у   
Рубцова была работа.   
    Слова Нины Васильевны подтверждает и рассказ С.П. Багрова. Пришлось однажды ему с   
поэтом попасть в редакцию какой-то газеты Вологодской области. Заместитель редактора   
(кажется, Королёв) обрадовался гостям и попросил почитать стихи в их коллективе. Они не   
отказались. Рубцов начал читать, загораясь после каждого прочитанного стихотворения.

                 С моста идёт дорога в гору,   
                 А на горе – какая грусть! –   
                 Лежат развалины собора,   
                 Как будто спит былая Русь...   

    «Не дочитав двух последних четверостиший, вдруг остановился, «ушёл в себя». Зрители   
думали «потерял строку». Молчит секунду, две. Минуту. Заместитель редактора Королёв   
привстал, заволновался, а Рубцов, вдруг улыбнувшись, дочитал всё стихотворение до конца.   
    – Какие будут вопросы? – спросил Н. Рубцов.   
    Один молодой человек, осмелев, вдруг спросил:   
    – А почему вы так долго молчали?   
    – В эту минуту я писал другое стихотворение, – произнёс Рубцов.   
    – А чем писали?   
    – Головой, – ответил Николай Михайлович.   
    – А не могли бы вы нам его прочитать, – попросил молодой человек.   
    – Могу, – сказал Рубцов и прочитал:   

                 Я уеду из этой деревни...   
                 Будет льдом покрываться река,   
                 Будут ночью поскрипывать двери,   
                 Будет грязь на дворе глубока.   

    Думаю, что, когда начал он читать «С моста идёт дорога в гору...», он внутренне увидел   
свою Николу с разрушенным храмом и серую, тяжёлую жизнь в ней, и, действительно, в голове   
поэта стали рождаться строки нового стихотворения «Я уеду из этой деревни...»   
    Многие, знавшие Н. Рубцова в Вологде и в Литинституте, отмечали, что во время шумной   
беседы в компании, особенно среди людей, не интересовавших его, он уходил в себя,   
задумывался и просто «обкатывал» строчки или слагал новые стихи. То же отмечали рабочие,   
жившие с ним в общежитии Кировского машиностроительного завода: «Писал он стихи, лёжа на   
кровати, с закрытыми глазами. Потом вскакивал с возгласом: «Нашёл! Нашёл!» – и бежал в   
коридор общежития.   
    Там, в коридоре, на тумбочке записывал ставшие теперь классическими стихи: «Я буду   
скакать по холмам...» и «Видения на холме».   
    Когда я провожу экскурсию в нашем Московском музее, рассказывая об этом факте, всегда   
читаю стихи Н. Рубцова:   

                     Брал человек   
                     Холодный, мёртвый камень,   
                     По искре высекал   
                     Из камня пламень.   
                     Твоя судьба   
                     Не менее сурова –   
                     Вот так же высекать   
                     Огонь из слова!

                     Но труд ума,   
                     Бессонницей больного, –   
                     Всего лишь дань   
                     За радость неземную:   
                     В своей руке   
                     Сверкающее слово   
                     Вдруг ощутить,   
                     Как молнию ручную!


Рассказ Г.И. Ивановой, художницы

    Свои графические работы «Ферапонтово», «Вологда» и другие Галина Ивановна Иванова   
подарила нам в Музей Н. Рубцова. Она же поведала вот какую историю.   
    – Однажды я пошла в гости к своим знакомым. Дверь мне открыл молодой человек, которого   
я не успела разглядеть, т. к. он тут же ушёл на кухню, и я заметила, что сидит он там в   
одиночестве и что-то пишет. Войдя в комнату, я спросила: «А кто этот молодой человек,   
открывший мне дверь?» «Это Рубцов, поэт», – ответили мне. Тогда я не знала, кто такой   
Рубцов, а с годами, узнав его биографию, поняла, что ему было не до разговоров: просто   
негде было жить и писать. И это была его жизнь в Москве: отсутствие места для работы,   
бесконечные поиски, где бы приклонить голову.   
    Спасибо Галине Ивановне. Нам дорог любой эпизод, каждый штрих, мельчайшая деталь,   
крошечная подробность: как работал Николай Михайлович, с кем проводил время, что его   
интересовало.

Рубцов и Тарковский

    Однажды на квартире Феликса Феодосьевича Кузнецова встретились Рубцов и Тарковский.   
Произошло это так.   
    В этот день у хозяина собрались гости, в числе которых были Андрей Тарковский,   
режиссёр нашумевшего фильма «Андрей Рублёв», и композитор В. Овчинников. Раздался звонок.   
На пороге появился новый гость, скромно одетый, тихий, настороженный, с бутылкой   
портвейна. Это был Николай Рубцов. Вошёл, поставил бутылку на стол, сел.   
    Феликс Феодосьевич с тревогой наблюдал, как два самых «опасных гостя», искоса, каждый   
на свой лад, прищурясь, поглядывают друг на друга. Это были Рубцов и Тарковский –   
непредсказуемые в поведении с незнакомыми людьми.   
    Хозяину с трудом удалось уговорить Рубцова прочитать свои стихи. Наконец, тот встал и   
с глубоким внутренним чувством прочитал «Русский огонёк». Когда закончил, наступила   
тишина. Все молчали. Смотрели друг на друга. Потом разом заговорили. Взволнованный Андрей   
Тарковский вскочил, бросился к Рубцову, стал его обнимать, что-то говорить. Для них двоих   
больше никого не существовало. Они были центром внимания всей компании. Понимали друг   
друга с полуслова, были оживлены и всё говорили, говорили, говорили...   
    Встреча закончена. Всё было выпито, но расстаться Рубцов и Тарковский не могли и   
продолжили встречу в Доме актёра...   
    В своих воспоминаниях Феликс Феодосьевич писал: «...и с ходу возникшая симпатия и   
притяжение были поразительны, особенно, если учесть, насколько разными были эти люди».   
Впоследствии при встрече каждый из них спрашивал Кузнецова друг о друге.



Дома плачут

    Вот ещё один небольшой штрих из жизни Поэта.   
    Однажды Рубцов попал в Вологодскую глубинку с одним из работников райкома партии. Они   
бродили по заброшенной деревне. Дома были пустые, всё заросло бурьяном и крапивой. От   
порывов ветра тихо скрипели створки окон и дверь. Рубцов повернулся к своему спутнику и   
тихо сказал:   
    – Послушай! Дома-то плачут!..

И всё о Рубцове, Рубцове…

    Размышляя о жизни поэта, мы всегда должны помнить, как этому мальчику, юноше, молодому   
человеку, лишённому крова, опеки, родительской поддержки, трудно было выстоять, выжить,   
найти себя. Как легко он мог оступиться, сделать неверный шаг! И, конечно, он оступался и   
делал такие шаги, но ясно понял свой путь и, живя в невыносимых условиях, создал   
необыкновенные стихи – и книги Тютчева и Фета продолжил книгою Рубцова.   
    О Николае Рубцове, семнадцатилетнем юноше, студенте Горно-химического техникума в   
г. Кировске, вспоминает его друг Николай Шантаренков:   
    – Я им всегда любовался. У него было врождённое благородство движений, красивые руки,   
пальцы.   
    Позднее, встречаясь с Шантаренковым в Москве, Рубцов скажет ему:   
    – Я знаю, что я аристократ духа.   
    – Ну, Коля, ты мне это не рассказывай, я и сам знаю, что ты аристократ духа, за что я   
тебя и люблю уже давно, – искренне согласился Шантаренков.   
    Жительница села Никольское, Лия Сергеевна Тугаринова, рассказывала, какой   
обходительный был Коля, когда ходили с ним по клюкву. Всегда помогал носить тяжёлый   
берестяной пестерь.   
    Двоюродная сестра Лены Рубцовой, Маргарита, рассказывала, что Николай Михайлович,   
приезжая и уезжая из Николы, часто останавливался у них дома, в Тотьме. В 1966 году, когда   
ей было четырнадцать лет, приехал к ним Рубцов, – радостный, читал стихотворения. Девочка   
не очень понимала его стихи, но праздничное, весёлое настроение гостя почувствовала. Всем   
было хорошо. В дом вошёл обеспокоенный отец Риты и посетовал на то, что снегом завалило   
всю крышу. Он боялся, что её может проломить. Рубцов тут же откликнулся:   
    – Иван Михайлович! Разрешите снег посбрасывать. Я живо это сделаю!   
    Семья высыпала во двор посмотреть, как весело, дурачась и заводя всех шутками,   
сбрасывал снег Коля.   
    Рубцов часто приезжал в Николу. На свадьбах или вечерах Николай Михайлович с упоением   
играл на гармошке, всегда испытывая к этому инструменту особую любовь. Недоброжелатели   
часто пытаются представить поэта пьяницей. Никольские жители, сверстники Рубцова по   
детскому дому и школе – Л.С. Тугаринова, Н.М. Шестакова-Прокошева, П.Г. Иутинский и многие   
другие – возмущаются подобными наговорами. «Разве можно играть на гармони, если ты   
пьяный?» – говорили нам они.   
    А вот рассказ Зои Богачёвой, жившей этажом ниже, прямо под квартирой Рубцова. Поднятая   
нами тема возмутила и её:   
    – Выпившим видела его, а пьяным – никогда! В Архангельск на конференцию поехал, зашёл   
ко мне показать, как сидит на нём сшитый в ателье тёмно-синий костюм. Выглядел он очень   
статным, солидным, красивым. Глаза так и светились. Радостный такой уехал.   
    На праздновании четвёртой по счету «Рубцовской осени», 14 сентября 2001 года, очень   
хорошо ответил всем клеветникам председатель Вологодской писательской организации Роберт   
Балакшин:   
    – Не верьте клевете и наветам, которые мутной волной сейчас идут на нашего великого   
поэта. Ведь, в принципе, на любого из нас можно поднять мутный вал клеветы, потому что все   
мы люди грешные, все мы не без недостатков. Если один из недостатков человека вытащат на   
свет и раздуют до вселенского размера, то, действительно, можно подумать, что более   
великого грешника, чем этот человек, вообще не было на свете. Я хочу сказать, что здесь   
идёт навет и клевета не только на самого Рубцова, но и на его поэзию. А, по моему   
убеждению, поэзия, которая воспитывает любовь к Отечеству, любовь к своему родному народу,   
– непорочна и чиста, как крылья ангела. Поэтому поэзию Рубцова и самого Николая   
Михайловича, я уверен, невозможно оклеветать. К чистому никакая грязь не пристанет!

«Шумит Катунь»

    Считая себя частью природы, поэт Рубцов был её выражением:   

                  И только я с поникшей головою,   
                  Как выраженье осени живое,   
                  Проникнутый тоской её и дружбой,   
                  По косогорам родины брожу...   

    Его душа живо откликалась на всё, что происходило в природе, а чуткий слух улавливал:   
«И пенья нет. Но ясно слышу я незримых певчих пенье хоровое...»; «Я слышу печальные звуки,   
которых не слышит никто...»; «И с дерева с лёгким свистом слетает прохладный лист...».   
    Геннадий Володин, у которого на Алтае гостил Н. Рубцов, отправил его в Горно-Алтайск   
посмотреть на реку Катунь. Уехал Рубцов на три дня, а вернулся на следующий день,   
задумчивый и серьёзный.   
    – Обидел кто-нибудь? – спросил его Геннадий.   
    – Да нет, – он перевёл тему разговора. – У Катуни был. Это, конечно, река!.. А мощь   
какая! Удивляюсь, как паром возле Суртайки не срывает. Ведь такое может быть! Знаешь,   
Геннадий, в шуме Катуни – свой ритм и интонация. Ни с чем не сравнимая интонация.   

                     ...Как я подолгу слушал этот шум,   
                     Когда во мгле горел закатный пламень!   
                     Лицом к реке садился я на камень   
                     И всё глядел, задумчив и угрюм...   

    Настроение поэта, его впечатление от той поездки подарили нам «Шумит Катунь».

О «Разбойнике Ляле»

    Когда-то начинающий студент Литературного института Саша Сизов, прибывший туда из   
Нижегородчины, близко сошёлся со старшекурсником этого же института Николаем Рубцовым. Его   
покорили стихи Рубцова, его песни под гармонь или гитару. Он хотел их слушать и слушать.   
Саше была приятна интеллигентность Рубцова, его честность, доброта, а также внимательное,   
заботливое отношение к Саше, как к молодому поэту.   
    Сизов рассказывал Николаю Михайловичу о самом сокровенном: о своих родных местах, о   
деревне Ляпуново, где он родился, о своих друзьях и родных из посёлка Варнавино, о деревне   
Ляленка на знаменитой реке Ветлуге. Рубцов обрадовал Сашу, приехав туда в июне 1969 г. на   
«Варнавину годину». Жители тогда праздновали день своего посёлка.   
    Рубцов узнал, что в 1464 году пришёл сюда инок Варнава из Великого Устюга и положил   
начало заселения пустынного места. Много позже, когда дошли до Москвы слухи о чудесах при   
гробе давно усопшего старца Варнавы, Ветлужского чудотворца, – он был причислен к лику   
святых. Бывали в этих местах Салтыков-Щедрин, Мельников-Печерский, Короленко, Пришвин...   
    В деревне Ляленка Саша познакомил Николая с Марией Васильевной Кирбитовой,   
рассказавшей ему «о Разбойнике Ляле и о его кладах, по сию пору лежащих в земельке Лялиной   
горы после разгрома Стёпки Разина». Услышал поэт от старушки и о лесной девке Шалухе,   
влюблённой в Лялю, и о прекрасной красавице княжне Лапшангской, и об атамане Бархотке.   
Отсюда и название деревень: Ляленка, Бархотиха. Отсюда и самая распространённая фамилия   
жителей тех мест – Шалухины...   
    Рубцов вернулся с Ветлуги полный творческих планов. Об этом периоде в жизни поэта   
вспоминает его верный и преданный друг С.П. Багров:   
    «Уезжая на Ветлугу, Николай попросил меня посмотреть за его квартирой. Однажды мы с   
сыном, приехав туда, вынули почту и только перешагнули за порог, появился Рубцов. Увидев   
нас, воскликнул: «Серёга! Я разбогател! Я нашёл Лялин клад!» Я ничего не понял, но мне   
стало ясно, что у друга хорошее настроение. А Николай воскликнул: «Ну, я сейчас работать   
буду!» Ясно, решил я. Творческий подъём у поэта Рубцова».   
    На магнитофонной плёнке, записанной Энгельсом Алексеевичем Федосеевым, звучит живой   
голос Н. Рубцова: «Сейчас вы услышите классическое произведение XX века – «Разбойник   
Ляля». Кто-то скептически хмыкнул, а Рубцов уверенно возразил: «Да! Я не сомневаюсь в   
этом, – и начал читать чуть протяжно, с едва заметным вологодским говором:  
 
                  Мне о том рассказывали сосны   
                  По лесам, в окрестностях Ветлуги,   
                  Где гулял когда-то Ляля грозный,   
                  Сея страх по всей лесной округе…»

    Несмотря на трагическую развязку поэмы, в которой все герои погибают, Рубцов   
заканчивает сказку без надрыва, раздумчиво и мудро:   

                  Но грустить особенно не надо,   
                  На земле не то ещё бывало.  
 

    В этом весь Рубцов.




1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15